— И ты что, реально у неё на ночь остался?! — воскликнул Макс, чуть не пролив свой энергетик на пол. — Братан, ну ты мужик! А дальше что было?
Глава 1. Шум города
Студия Эдварда Моррисона была похожа на хаотичный натюрморт, где краски, холсты и старые кисти сплелись в единое полотно его жизни. Свет лился через мансардное окно, отражаясь от потёртого деревянного пола, покрытого пятнами акрила. В стороне на мольберте стоял портрет соседской кошки — тот самый, с которого всё началось, — с усами, выписанными с такой тщательностью, что они казались живыми. В углу громоздились незаконченные абстракции, словно застывшие эмоции, которые он ещё не успел разгадать сам.
Максимилиан — или просто Макс, как звал его Эдвард, — восседал на старом табурете, крутя в руках банку энергетического напитка. Его волосы торчали во все стороны, будто он только что вылез из-под студийного микшера, а чёрная футболка с надписью "NOISE IS MY MUSE" была помята, как и его привычный взгляд на мир. Он смотрел на Эдварда с широченной улыбкой, глаза распахнуты от восторга.
— И ты что, реально у неё на ночь остался?! — воскликнул Макс, чуть не пролив свой энергетик на пол. — Братан, ну ты мужик! А дальше что было?
Эдвард, стоя у мольберта с кистью в руке, замер. Его щеки слегка порозовели, как в тот вечер в "Марбл-Хаус", но теперь в этом смущении было что-то тёплое, почти гордое. Он бросил взгляд на визитку Аделаиды, лежащую на столе среди тюбиков краски, — белый прямоугольник с её именем и номером, словно талисман, который он боялся потерять.
— Дальше… ничего особенного, — соврал он, стараясь казаться равнодушным, но голос выдал его. — Мы говорили, пили вино. Потом она уехала. Дела, аэропорт, всё такое.
Макс прищурился, словно диджей, уловивший фальшивую ноту в треке.
— Бери выше, чувак! "Говорили, пили вино" — это как сказать, что мой альбом "Люди — это шум Города" — просто пара битов на коленке. Там же искры летели, да? Я ж вижу, у тебя глаза до сих пор в драм-н-бейсе пляшут!
Эдвард рассмеялся, отложил кисть и провёл рукой по волосам, оставив на лбу тонкую полоску синей краски.
— Ну… может, и летели, — признался он, опуская взгляд. — Она такая… не знаю, Макс. Как будто из другого мира. Но при этом настоящая. Или… мне так показалось.
Макс вскочил с табурета, хлопнув в ладоши так громко, что эхо отскочило от стен студии.
— Вот это я понимаю, мелодия судьбы! Ты, братан, попал в её грув, и теперь надо качать этот трек дальше. Звонил ей уже? Или всё ещё вайбишь в одиночку?
Эдвард покачал головой, его пальцы невольно коснулись визитки.
— Не звонил. Не знаю даже, где она сейчас. В каком часовом поясе. И вообще… вдруг это всё было просто… — он замялся, подбирая слова, — временным решением? Она сама так сказала: "Иногда временные решения — самые интересные". А вдруг я для неё — как её шабли? Выпила и забыла?
Макс закатил глаза и сделал театральный жест, будто дирижирует невидимым оркестром.
— Эд, ты слишком зациклился на этом бридже. Она дала тебе номер, значит, хочет ремикса. Не тупи, бери телефон и пиши ей что-нибудь типа: "Эй, леди А, как насчёт второй части нашего коктейля?" — Он подмигнул. — Или ты ждёшь, пока она сама тебе дропнет бит?
Эдвард улыбнулся, но в его глазах мелькнула тень сомнения. Он хотел верить Максу, хотел, чтобы та ночь была началом чего-то большего, а не просто красивым мазком на холсте его памяти. Но что-то внутри шептало: такие, как Аделаида Уорвик, не влюбляются в неловких художников с дешёвыми костюмами. Или влюбляются?
Разговор прервал звонок телефона. Эдвард схватил трубку, надеясь на чудо, но это был не её голос. На другом конце линии раздался сухой, деловой тон куратора выставки, некоего Леонарда Кроу, чьё имя в художественных кругах звучало как синоним холодного расчёта.
— Господин Моррисон, добрый день. У нас для вас предложение. Выставка в Риверсайде, через три дня. Ваши работы вызвали интерес после той благотворительной шумихи. Будет тесно, но это ваш шанс. Ждём подтверждения.
Эдвард замер, сердце заколотилось. Риверсайд — соседний город, всего пара часов на поезде. Возможность показать свои абстракции, шагнуть дальше. Он кивнул, хотя Кроу этого не видел, и пробормотал согласие. Когда звонок закончился, Макс уже приплясывал на месте.
— Это знак, братан! Выставка — твой бит, теперь добавь туда свою леди А, и будет полный хаус! — Макс хлопнул его по плечу. — Кстати, я в тот же вечер в Риверсайде буду, в клубе "Neon Pulse". Дропну свой сет, будет огнище. Возьмёшь её с собой, устроим ей шок-н-ролл!
Эдвард задумался. Визитка Аделаиды лежала перед ним, словно вызов. Он взял её в руки, чувствуя, как бумага чуть дрожит в пальцах. Может, Макс прав? Может, пора сделать шаг?
Три дня пролетели как один вдох. Эдвард стоял посреди выставочного зала в Риверсайде, окружённый своими картинами. Абстрактные формы на холстах казались живыми под светом софитов — хаос линий и красок, в котором каждый видел что-то своё. Зал гудел голосами: критики в строгих костюмах, коллекционеры с бокалами вина, молодые художники, шептавшиеся в углу. Эдвард чувствовал себя иначе, чем в "Марбл-Хаус". Здесь он был не чужаком, а хозяином. Его чёрный костюм — тот самый, слегка потёртый — теперь выглядел уместно, а в груди росла уверенность, которой он раньше не знал.
Леонард Кроу, куратор с острым взглядом и тонкими губами, только что закончил приветственную речь. Его слова были выверены, как бухгалтерский отчёт: "Эдвард Моррисон — голос нового поколения, чьи работы заставляют нас задуматься". Эдвард подозревал, что Кроу больше интересует прибыль, чем смысл его картин, но сейчас это не имело значения. Зал аплодировал, и он кивнул в ответ, стараясь скрыть лёгкую дрожь в руках.
Он повернулся, чтобы взять бокал с подноса, и в этот момент почувствовал лёгкий толчок. Кто-то задел его плечом. Эдвард обернулся в пол-оборота — и замер. Перед ним стояла она. Леди Аделаида Уорвик. Её белое платье струилось, как дым, а глаза блестели знакомым светом. Она тоже обернулась, и их взгляды встретились — удивлённые, живые, как будто судьба снова смешала их коктейль.
— Эдвард? — произнесла она, её голос был мягким, но в нём сквозило удивление. — Ты… здесь?
— А ты? — вырвалось у него, и он тут же мысленно себя отругал за банальность.
Аделаида улыбнулась, её губы дрогнули в знакомой ироничной усмешке.
— Я приехала по делам. Решила заглянуть на выставку, о которой все говорят, но даже не посмотрела на вывеску. Не думала, что это твоя.
Эдвард выпрямился, чувствуя, как уверенность наполняет его, словно краска растекается по холсту.
— Моя, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — И раз уж ты здесь, не хочешь посмотреть, как мои "абстрактные формы" нашли свои рамки в галерее?
Она рассмеялась — тот же тёплый, искренний смех, что он запомнил в её апартаментах. Вокруг них гудел зал, но для Эдварда мир снова сузился до её лица, её голоса, её присутствия. Он не знал, что будет дальше, но чувствовал: это не случайность. Это продолжение.
— Знаешь, — добавил он, осмелев, — вечером у моего друга выступление в "Neon Pulse". Макс, музыкант. Будет шумно, но весело. Пойдём со мной?
Аделаида приподняла бровь, её взгляд стал чуть лукавым.
— Ты стал смелее, Эдвард Моррисон. Хорошо, уговорил. Но только если ты пообещаешь не краснеть, как в прошлый раз.
Он улыбнулся, и в этот момент понял: визитка в его кармане больше не просто талисман. Это ключ к чему-то большему.
Глава 2. Тени на холсте
Эдвард смотрел на Аделаиду, пока она медленно обходила зал, её шаги были лёгкими, словно она скользила по невидимой нити между его картинами. Её пальцы, унизанные тонкими кольцами, застыли в воздухе перед одной из абстракций — хаотичным сплетением синих и золотых мазков, напоминавшим ночной город, растворённый в дожде. Она повернулась к нему, и в её взгляде мелькнуло что-то новое — не ирония, не игра, а тихое любопытство.
— Это про ту ночь? — спросила она, чуть наклонив голову. Голос был мягким, но в нём чувствовалась глубина, как будто она искала в его красках отражение их встречи.
Эдвард замер, не зная, что ответить. Он не думал о той ночи, когда рисовал эту картину, но теперь её слова заставили его увидеть холст иначе. Синий — её платье в свете свечей, золотой — отблески города за окном. Может, она права? Может, его руки сами запомнили то, что разум ещё не осознал?
— Может быть, — сказал он наконец, стараясь казаться спокойным. — Я не всегда знаю, что получится, пока не закончу.
Аделаида улыбнулась, но её глаза остались серьёзными.
— Это честно. Мне нравится, когда искусство не кричит о себе, а шепчет. — Она сделала паузу, глядя на него. — Ты изменился, Эдвард. Здесь ты… другой.
Он кивнул, чувствуя, как её слова ложатся на сердце тяжёлыми мазками. Да, он другой. Здесь, среди своих работ, под гул голосов и свет софитов, он не тот неловкий парень в дешёвом костюме. Но её присутствие всё равно выбивало его из колеи — не так, как раньше, а иначе, глубже, как будто она видела в нём то, чего он сам ещё не разглядел.
Их разговор прервал резкий голос, разрезавший шум зала, как нож бумажный лист.
— Моррисон! Отличный ход, выставить эти пятна под видом искусства. — Эдвард обернулся и увидел Габриэля Веста, своего давнего соперника. Высокий, с идеально уложенными волосами и в костюме, который стоил больше, чем вся студия Эдварда, Габриэль стоял, скрестив руки, с улыбкой, отточенной для глянцевых журналов. Его работы — яркие, кричащие, моментально считываемые — висели в модных галереях, но в них не было души, только расчёт. — Люди любят, когда им не надо думать. А ты заставляешь их напрягаться.
Эдвард сжал кулаки, но тут же расслабился, вспомнив, где он и кто рядом. Он не позволит Габриэлю испортить этот вечер.
— Может, людям иногда полезно напрячься, Габриэль, — ответил он, стараясь держать голос ровным. — Не всё в жизни должно быть, как твой поп-арт — красиво, но пусто.
Аделаида тихо рассмеялась, прикрыв рот рукой, и Габриэль бросил на неё быстрый взгляд, явно не ожидавший её присутствия. Его улыбка стала чуть натянутой.
— А это, я вижу, твоя муза? — сказал он, кивая на Аделаиду. — Леди Уорвик, не думал, что вы увлекаетесь… экспериментами.
— Я увлекаюсь тем, что имеет смысл, господин Вест, — ответила она, её тон был холоден, но изящен, как лезвие стилета. — А вы, кажется, больше увлечены зеркалами, чем холстами.
Габриэль открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент к ним подошёл Леонард Кроу. Куратор выставки выглядел так, будто только что подсчитал прибыль в уме: глаза блестели, губы сжаты в тонкую линию. Он положил руку на плечо Эдварда, словно тот был его собственностью.
— Эдвард, не трать время на споры. У нас тут покупатели из Лондона, хотят поговорить о твоих работах. И… — он понизил голос, бросив взгляд на Аделаиду, — я слышал, леди Уорвик, вы тоже интересуетесь инвестициями в искусство. Может, обсудим это за ужином после выставки?
Аделаида приподняла бровь, её взгляд скользнул по Кроу, как по дешёвой репродукции.
— Я здесь не для сделок, Леонард. Только ради искусства. И, возможно, хорошей компании, — добавила она, посмотрев на Эдварда с лёгкой улыбкой.
Кроу кивнул, явно не удовлетворённый ответом, но отступил, уводя Габриэля за собой. Эдвард выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает его плечи.
— Спасибо, — тихо сказал он Аделаиде. — Ты только что спасла меня от двух хищников сразу.
Она пожала плечами, её улыбка стала теплее.
— Я просто сказала правду. А теперь, кажется, ты обещал мне шумный вечер?
"Neon Pulse" встретил их пульсирующим ритмом, неоновым светом и лазерными лучами, которые сквозь дым создавали причудливые узоры. Клуб был переполнен: тела двигались в такт музыке, воздух дрожал от басов, а запах пота смешивался с ароматом дорогих коктейлей. Максимилиан уже был за диджейским пультом, его фигура подсвечивалась синими и красными лучами. Он заметил Эдварда и Аделаиду в толпе и поднял руку в приветствии, крикнув что-то неразборчивое в микрофон. Толпа взревела в ответ.
— Это твой Макс? — спросила Аделаида, перекрикивая музыку. Её голос звучал удивлённо, но в нём чувствовался интерес.
— Да! — кивнул Эдвард, улыбаясь. — Он зовёт это "шумом города". Говорит, что люди — это просто звуки, которые нужно смешать в правильный трек.
Она рассмеялась, её волосы сверкнули в свете стробоскопов.
— Тогда давай посмотрим, как он смешивает нас.
Они пробрались ближе к сцене, где Макс творил свой хаос. Его руки летали над пультом, добавляя сэмплы: звон стекла, гудки машин, обрывки голосов. Это было странно, грубо и притягательно — как будто он вывернул город наизнанку и заставил его петь. Эдвард чувствовал, как ритм проникает в него, отзываясь в груди, и заметил, что Аделаида тоже покачивает головой в такт.
Но идиллия длилась недолго. В какой-то момент Макс решил "пошутить" — он включил сэмпл женского голоса, повторяющего: "Останься, останься, останься", и крикнул в микрофон:
— Этот дроп посвящается моему братану Эду и его леди А! Как вам их коктейльчик, а?
Толпа загудела, кто-то засвистел, а Эдвард почувствовал, как жар заливает его лицо. Он бросил взгляд на Аделаиду, ожидая её обычной ироничной улыбки, но вместо этого увидел, как её губы сжались от обиды и непонимания. Она отвернулась, скрестив руки.
— Что это было? — спросила она, её голос стал холодным и безучастным.
— Макс… он просто дурачится, — начал оправдываться Эдвард, но она перебила его.
— Дурачится? Или ты рассказал ему всё, чтобы похвастаться? — Её глаза сверкнули, как сталь. — Я думала, та ночь была… нашей. А не треком для твоего друга.
Эдвард растерялся. Он не ожидал, что её заденет такая мелочь, но её слова резали глубже, чем он мог представить.
— Аделаида, я не… Это не так! Макс просто знает, что мы… что ты мне важна, — выдавил он, но она уже сделала шаг назад.
— Может, мне стоит уйти, пока ты не посвятил этому ещё одну картину, — бросила она и повернулась, растворяясь в толпе.
Эдвард остался стоять, чувствуя, как ритм клуба бьёт по вискам. Он хотел броситься за ней, но ноги словно приросли к полу. Что он сделал не так? Или это она снова надела свою маску?
Через полчаса он нашёл её у барной стойки. Она сидела с бокалом чего-то прозрачного, глядя в пустоту. Эдвард подошёл, неуверенно, но решительно.
— Аделаида, — начал он тихо, — прости. Макс — идиот, но я не хотел тебя обидеть. Та ночь… она для меня не шутка. И не картина. Это… — он замялся, подбирая слова, — это как цвет, которого я раньше не знал.
Она посмотрела на него, её взгляд смягчился, но в нём ещё тлела искра обиды.
— Ты не понимаешь, Эдвард. Я не привыкла быть чьей-то "историей". Я сама пишу свои сюжеты, — сказала она, но голос уже не был таким резким.
— Тогда давай писать их вместе, — предложил он, шагнув ближе. — Без Макса, без толпы. Просто ты и я.
Аделаида долго молчала, потом кивнула, допивая свой бокал.
— Хорошо. Но теперь ты ведёшь.
Они покинули клуб, оставив шум позади. Номер Эдварда в небольшом отеле был скромнее её апартаментов: белые стены, деревянная кровать, столик с бутылкой вина, которую он заказал на всякий случай. Но здесь было чисто, уютно, и свет луны лился через окно, рисуя тени на полу. Аделаида села на край кровати, глядя на него с лёгкой улыбкой.
— Не шабли, но сойдёт, — сказала она, когда он разлил вино в простые стеклянные бокалы.
— Я старался, — ответил он, садясь рядом. Их плечи соприкоснулись, и напряжение между ними растворилось, как краска в воде.
Они говорили до рассвета — о картинах, о музыке, о том, как сложно быть собой в мире, полном масок. И в этот раз Эдвард знал: это не временное решение. Это начало.
Глава 3. Маски и краски
Утро в номере Эдварда наступило тихо, почти незаметно. Сквозь тонкие занавески пробивались первые лучи солнца, окрашивая комнату в мягкие оттенки персика и золота. Пустая бутылка вина стояла на столике, а два бокала, оставленные впопыхах, отбрасывали длинные тени на деревянный пол. Эдвард лежал на спине, глядя в потолок, где свет играл с трещинами, словно рисуя карту его мыслей. Рядом, свернувшись под тонким одеялом, спала Аделаида. Её волосы рассыпались по подушке, как золотые нити, а лицо в утреннем свете выглядело спокойным, почти беззащитным — без той маски, что она так искусно носила в "Марбл-Хаус".
Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри него что-то сжимается, будто краска, слишком густо нанесённая на холст, начинает трескаться. Та ночь в клубе, их ссора, примирение — всё это было настоящим, но теперь, в тишине утра, сомнения снова подняли голову. Что она увидит в нём, когда проснётся? Художника, который наконец нашёл свой голос, или всё того же неловкого мальчишку, который краснеет от её колкостей?
Аделаида шевельнулась, её ресницы дрогнули, и она открыла глаза. Их взгляды встретились, и на мгновение Эдвард замер, ожидая, что она скажет. Но вместо слов она улыбнулась — тихо, искренне, без тени иронии.
— Доброе утро, Эди, — прошептала она, потянувшись, как кошка, которую он когда-то рисовал. — Ты выглядишь так, будто всю ночь рисовал меня в голове.
Он улыбнулся в ответ, чувствуя, как напряжение уходит.
— Может, и рисовал. Но я ещё не решил, какой цвет тебе подходит.
— Тогда выбери что-то смелое, — сказала она, садясь и откидывая волосы назад. — Я не люблю пастель.
Они рассмеялись, и этот смех стал мостиком между ночью и днём, между их мирами, которые всё ещё казались такими разными. Но едва Эдвард успел налить воды из графина, как его телефон завибрировал на столе. Он бросил взгляд на экран — звонила мама.
— Мама Морри, — пробормотал он, и Аделаида приподняла бровь.
— Твоя мама? — спросила она с лёгким любопытством. — Судя по твоему лицу, она не из тех, кто звонит просто поболтать.
— Ты даже не представляешь, — вздохнул Эдвард и ответил на вызов.
— Эдвард, доброе утро, — голос Агаты был твёрдым, как страницы её любимых академических книг. — Я слышала, твоя выставка прошла успешно. Поздравляю. Но почему ты не позвонил мне вчера? Я волновалась.
— Прости, мама, — начал он, стараясь звучать спокойно. — Всё закрутилось. Выставка, люди, потом ещё клуб…
— Клуб? — перебила она, и в её тоне появилась знакомая нотка неодобрения. — Ты же знаешь, что я думаю о таких местах. Надеюсь, ты не увлёкся чем-то неподобающим?
Эдвард бросил взгляд на Аделаиду, которая теперь сидела, облокотившись на спинку кровати, и с улыбкой наблюдала за ним. Он кашлянул, пытаясь скрыть неловкость.
— Нет, мама, всё в порядке. Просто… встретил друга. Макса. Ты его помнишь.
— Максимилиан, да, — сказала Агата, и Эдвард почти увидел, как она морщит нос. — Этот шумный юноша с его… музыкой. Ну, хорошо. Главное, что ты в безопасности. Кстати, Мила звонила. Она видела твои работы в журнале и очень хвалит. Когда ты её навестишь? Она такая милая девушка, Эдвард.
Он закатил глаза, чувствуя, как разговор скатывается в привычное русло. Агата уже давно мечтала, чтобы он сблизился с Милой — скромной художницей, чьи классические пейзажи были полной противоположностью его абстракциям. Мила была хорошей подругой, но Эдвард никогда не видел в ней ничего больше. А теперь, с Аделаидой рядом, эта идея казалась ещё более нелепой.
— Я подумаю, мама, — уклончиво ответил он. — У меня сейчас много дел.
— Делай, что хочешь, но не забывай о корнях, — закончила Агата, и её голос смягчился. — Я горжусь тобой, сын. Позвони, когда вернёшься домой.
Когда он положил трубку, Аделаида уже стояла у окна, глядя на просыпающийся Риверсайд. Её белое платье, слегка помятое после ночи, выглядело удивительно уместно в этом простом номере.
— Твоя мама кажется… строгой, — сказала она, оборачиваясь. — Она бы не одобрила меня, да?
Эдвард подошёл к ней, чувствуя лёгкий укол тревоги.
— Она бы не одобрила никого, кто остался бы у меня на ночь после первого вечера, — честно признался он. — Но это не значит, что она права.
Аделаида кивнула, её взгляд стал задумчивым.
— У меня тоже была такая мама. Только она хотела, чтобы я вышла замуж за какого-нибудь лорда и забыла о своих "глупостях". Я сбежала от этого. И до сих пор бегу.
Её слова повисли в воздухе, и Эдвард почувствовал, как между ними снова возникает что-то хрупкое, настоящее. Он хотел спросить больше, но решил оставить это на потом. День только начинался.
К полудню они сидели в небольшом кафе в центре Риверсайда. Стены были увешаны старыми фотографиями города, а запах свежесваренного кофе смешивался с ароматом свежей выпечки. Эдвард и Аделаида заняли столик у окна, через которое открывался вид на шумную улицу. Она листала местную газету, иногда бросая на него лукавые взгляды, а он рисовал что-то на салфетке — абстрактные линии, которые, возможно, были её профилем.
— Ты всегда рисуешь, когда нервничаешь? — спросила она, не отрываясь от газеты.
— Только когда рядом кто-то, кого я боюсь потерять, — ответил он, и её улыбка стала шире.
Их беседу прервал знакомый голос.
— Эдвард? — Мила стояла у входа в кафе, держа в руках небольшую сумку с кистями и красками. Её тёмные волосы были собраны в аккуратный пучок, а в глазах мелькнуло удивление, когда она заметила Аделаиду. — Я не ожидала тебя здесь увидеть.
— Мила, привет, — Эдвард встал, чувствуя лёгкую неловкость. — Я тоже. Ты в Риверсайде по делам?
— Да, встреча с галереей, — кивнула она, подходя ближе. Её взгляд скользнул к Аделаиде, и она слегка напряглась. — А это…
— Леди Аделаида Уорвик, — представилась Аделаида, протягивая руку с той же изящной грацией, что и на выставке. — Рада познакомиться.
— Мила, — ответила Мила, неуклюже пожимая её руку. Её тон был вежливым, но в нём чувствовалась настороженность. — Я тоже художница. Правда, мои работы не такие… смелые, как у Эдварда.
— Классика — это тоже смелость, — сказала Аделаида с лёгкой улыбкой. — Не всем хватает терпения рисовать то, что уже было.
Мила кивнула, но её взгляд вернулся к Эдварду, и в нём мелькнула тень чего-то большего, чем дружба. Она села за их столик, хотя никто её не приглашал, и положила сумку рядом.
— Я видела твои работы в журнале, Эдвард, — начала она, её голос был мягким, но в нём чувствовалась искренняя поддержка. — Они потрясающие. Ты заслужил этот успех.
— Спасибо, — ответил он, стараясь сгладить неловкость. — А как твои пейзажи? Нашла свою галерею?
— Пока в процессе, — сказала Мила. — Но я слышала, что Леонард Кроу планирует большой проект. Говорят, он хочет объединить нескольких художников. Может, тебя тоже позовут.
— Проект? — Аделаида прищурилась, её тон стал острее. — Этот Кроу — типичный делец. Он видит в искусстве только деньги.
— Возможно, — согласилась Мила. — Но для Эдварда это шанс. Его работы заслуживают внимания.
Эдвард кивнул, чувствуя, как разговор уходит в сторону, которую он не контролирует. Мила задержалась ненадолго, но её присутствие оставило после себя лёгкое чувство вины. Он знал, что она надеется на большее, но его сердце уже выбрало другой цвет.
---
Телефон Эдварда снова ожил. На этот раз звонил Леонард Кроу.
— Эдвард, у меня предложение, — начал он без предисловий. — Совместный проект. Ты, Габриэль Вест и ещё пара имён. Выставка в Лондоне через три месяца. И… — он сделал паузу, — я хочу, чтобы леди Уорвик стала нашим консультантом. Её связи и вкус — это то, что нам нужно. Уговори её, и я гарантирую тебе успех.
Эдвард посмотрел на Аделаиду, которая теперь стояла у окна кафе, глядя на прохожих. Их глаза встретились, и он понял, что этот проект может стать их новым испытанием.
— Я поговорю с ней, — сказал он Кроу, но в голосе чувствовалась неуверенность.
Когда он рассказал Аделаиде о предложении, она вернулась к столику и долго молчала, её пальцы нервно перебирали край салфетки.
— Ты хочешь этого? — спросила она наконец, глядя ему в глаза. — Работать с этим… Вестом и Кроу?
— Я хочу, чтобы мои картины увидели, — ответил он честно. — Но не любой ценой. А ты… ты согласна?
Она встала, подошла к окну и посмотрела на город, всё такой же шумный, многоликий и неумолимо двигающийся вперёд.
— Я подумаю, Эди. Но если я скажу "да", это будет не ради Кроу. Это будет ради нас.
Её слова упали в тишину, как капли краски на чистый холст, и Эдвард понял, что их история только набирает обороты.
Глава 4. Рассвет возможностей
Солнце уже окончательно взошло над Риверсайдом, заливая улицы тёплым светом, который отражался в витринах и стёклах машин. Эдвард и Аделаида вышли из кафе, оставив за спиной аромат кофе и лёгкий шорох газет. Она шла чуть впереди, её белое платье развевалось на ветру, как парус, а он смотрел на неё и думал о том, как странно судьба рисует их линии — то пересекающиеся, то расходящиеся, но всегда яркие, как мазки на холсте. Визитка в его кармане больше не казалась талисманом — теперь это был мост, соединяющий их миры.
— Ты серьёзно думаешь над этим проектом? — спросил он, догоняя её у перекрёстка. Его голос был мягким, но в нём чувствовалась тревога.
Аделаида остановилась, её взгляд скользнул по его лицу, словно она искала в нём ответ.
— Я думаю о том, что это значит для тебя, Эди, — сказала она, и её тон стал серьёзнее. — Если это твой шанс, я не хочу его отнимать. Но Кроу… он как паук. Плетёт свои сети, а ты даже не заметишь, как окажешься в них.
Эдвард кивнул, чувствуя, как её слова оседают в груди тяжёлыми каплями краски. Он знал, что Кроу меркантилен, знал, что Габриэль Вест будет язвить и соперничать на каждом шагу. Но мысль о Лондоне, о том, что его работы увидят за пределами маленьких галерей, разжигала в нём огонь, который он не мог погасить.
— А если я скажу, что хочу попробовать? — спросил он, глядя ей в глаза. — Не ради Кроу, не ради Веста. Ради себя. И… ради нас.
Она долго молчала, её пальцы теребили край рукава, а ветер играл с её волосами, унося их золотые нити в сторону. Наконец, она улыбнулась — не той ироничной улыбкой, что он видел в "Марбл-Хаус", а тёплой, почти родной.
— Тогда я скажу "да", — ответила она. — Но с одним условием: мы делаем это по-нашему. Никаких масок, никаких игр. Только ты, я и твои картины.
Эдвард шагнул ближе, чувствуя, как её слова растворяют последние сомнения. Он взял её руку, её кожа была прохладной от утреннего воздуха, но в этом прикосновении было тепло, которого он не ожидал.
— Договорились, Ади, — сказал он, и их пальцы переплелись, как линии на его абстракциях.
Они вернулись в номер Эдварда, чтобы собрать вещи перед отъездом. Пока она переодевалась и складывала своё платье в небольшой чемодан, он позвонил Кроу, чтобы подтвердить участие. Голос куратора на другом конце линии был сухим, но довольным, как будто он уже подсчитал будущую прибыль.
— Отлично, Моррисон. Я знал, что ты не упустишь шанс. И леди Уорвик? — спросил Кроу, не скрывая интереса.
— Она согласна, — ответил Эдвард, бросив взгляд на Аделаиду. Она стояла у окна, глядя на город, и её силуэт в лучах солнца казался картиной, которую он ещё не написал.
— Прекрасно, — сказал Кроу. — Тогда готовьтесь. Через неделю встреча в Лондоне. И, Эдвард, не подведи меня. Это будет большой проект.
Когда звонок закончился, Аделаида повернулась к нему, её глаза блестели смесью решимости и лёгкого беспокойства.
— Лондон, значит, — произнесла она, садясь на край кровати. — Ты готов к этому, Эди? К их миру — холодному, расчётливому, где искусство — это просто товар?
— Не знаю, — честно признался он, садясь рядом. — Но с тобой я готов ко всему.
Она рассмеялась, её смех был лёгким, как утренний ветер, и наклонилась к нему, коснувшись его щеки губами. Этот поцелуй был короче, чем в ту ночь, но в нём было больше уверенности, больше обещания.
— Тогда давай сделаем так, чтобы они запомнили нас, — сказала она, и в её голосе прозвучала нотка вызова.
Дорога обратно в родной город Эдварда прошла в молчаливом спокойствии. Они ехали на поезде, глядя в окно, где мелькали поля и маленькие деревушки, утопающие в зелени. Аделаида читала книгу — тонкий томик стихов, который она достала из сумки, — а Эдвард рисовал в блокноте эскизы для будущих работ. Иногда их взгляды встречались, и в этих мгновениях было больше слов, чем они могли бы сказать.
Когда поезд остановился на вокзале, Эдвард вдруг почувствовал лёгкий укол тревоги. Он знал, что дома его ждёт не только студия, но и его мама, Агата Моррисон с её строгими взглядами и вопросами. А теперь ещё и Мила, чья тень мелькнула в кафе, напоминая о том, что его жизнь — это не только Аделаида.
Они вышли на перрон, и Эдвард заметил знакомую фигуру у выхода. Агата стояла там, одетая в тёмно-синее пальто, с прямой спиной и взглядом, который мог пробить холст насквозь. Её седые волосы были аккуратно уложены, а в руках она держала книгу — неизменный спутник её жизни.
— Эдвард, — сказала она, подходя ближе. Её голос был тёплым, но в нём чувствовалась сдержанность. — Я решила встретить тебя. Ты так редко звонишь.
— Мама, — начал он, чувствуя, как неловкость снова возвращается. — Это… Аделаида.
Агата перевела взгляд на неё, и её брови слегка приподнялись. Она осмотрела Аделаиду с ног до головы — от белого платья до лёгкой улыбки, которая не сходила с её лица.
— Леди Аделаида Уорвик, — представилась Аделаида, протягивая руку. — Рада познакомиться, госпожа Моррисон.
Агата пожала её руку, но её движения были медленными, почти выверенными.
— Взаимно, — сказала она. — Я слышала о вас. Вы… весьма известны в определённых кругах.
— Надеюсь, в хорошем смысле, — ответила Аделаида с лёгкой иронией, но Агата не улыбнулась.
— Эдвард, ты не говорил, что у тебя… гостья, — продолжила она, глядя на сына. — Это связано с выставкой?
— И не только, — вмешалась Аделаида, спасая его от ответа. — Мы с Эдвардом теперь партнёры. В искусстве, конечно.
Агата кивнула, но её взгляд остался насторожённым. Эдвард знал, что дома его ждёт разговор — долгий, полный намёков и осторожных советов. Но сейчас он был благодарен Аделаиде за её смелость.
---
Дома, в студии, всё вернулось на свои места. Холсты, краски, портрет кошки на стене. Аделаида уехала в свой отель, пообещав вернуться завтра, чтобы обсудить детали поездки в Лондон. Эдвард сидел за столом, глядя на визитку, которую она оставила ему в первый раз. Теперь у него был её номер в телефоне, её голос в памяти, её присутствие в жизни. Но с этим приходило и давление — от Кроу, от Веста, от ожиданий матери и, возможно, от Милы, чьи чувства он не хотел ранить.
Агата вошла в студию с чашкой чая, её шаги были тихими, но твёрдыми.
— Она красивая, эта Аделаида, — сказала она, ставя чашку перед ним. — Но она не из нашего мира, Эдвард. Ты уверен, что знаешь, во что ввязываешься?
— Нет, мам, — честно ответил он, глядя на неё. — Но я хочу узнать.
Агата вздохнула.
— Тогда будь осторожен, сын. Искусство — это одно. А жизнь… она сложнее любых картин.
Она ушла, оставив его одного с чашкой чая и мыслями. Эдвард взял кисть и начал рисовать — не абстракцию, а что-то новое. Линии складывались в силуэт женщины у окна, с золотыми волосами и взглядом, устремлённым вдаль. Это была Аделаида, но теперь он видел в ней не только леди Уорвик, а нечто большее — партнёра, музу, вызов.
За окном город жил, шумел, дышал. Эдвард знал, что впереди их ждут испытания — Лондон, проект, столкновение их миров с внешним давлением. Но впервые в жизни он не боялся. Потому что рядом была она.
И хотя Аделаида сейчас была в своём отеле, а он — в своей студии, он чувствовал, что их история только начинается. Рассвет возможностей ждал их впереди, и они встретят его вместе.
Глава 5. Шум ожиданий
Солнце уже скрылось за горизонтом, оставив студию Эдварда в мягком полумраке. Единственный свет исходил от старой настольной лампы, чей жёлтый луч падал на незаконченный эскиз Аделаиды — силуэт у окна, где её волосы струились, как золотая река, а взгляд уходил куда-то за пределы холста. Эдвард сидел за столом, задумчиво вертя в руках кисть, когда дверь студии с грохотом распахнулась, и в проёме возник Максимилиан — как всегда, шумный, как его собственные треки.
Макс ввалился внутрь, держа в руке банку энергетика, из которой он тут же сделал большой глоток. Его чёрная футболка с надписью "NOISE IS MY MUSE" была слегка потрёпана, а волосы торчали во все стороны – его типичный образ, которым он даже гордился. Он плюхнулся на табурет, хлопнув ладонью по столу так, что краски слегка подпрыгнули.
— Братан, вы чего так рано свалили из Неона? — начал он, распахнув глаза с неподдельным интересом. — Я ж вас видел из-за пульта, у двери, и бац — вас уже нет! Я думал, вы останетесь до конца сета, а вы как тени в ночи, такт — и пропали!
Эдвард улыбнулся, отложив кисть. Он чувствовал лёгкий укол вины за то, что они с Аделаидой ушли, не попрощавшись, но рассказывать Максу всю правду — про ссору, примирение, ночь в номере — не хотелось. Не потому, что он не доверял другу, а потому, что это было слишком личное, слишком хрупкое, как свежий слой краски, который ещё не высох.
— Да, Макс, сорри, — сказал он, стараясь звучать непринуждённо. — Устали после выставки, знаешь, толпа, разговоры… Решили выдохнуть.
Макс махнул рукой, расплескав пару капель энергетика на пол.
— Ладно, прощаю! Но как вам мой дроп? Тот, с "останься-останься"? Зажёг толпу, да? — Он подмигнул, его улыбка была шире, чем экран его синтезатора.
Эдвард замялся, вспоминая, как этот "дроп" чуть не испортил всё между ним и Аделаидой. Но обидеть Макса он не мог — тот был слишком искренним, слишком живым, как его музыка, которая, может, и не всем заходила, но всегда оставалась настоящей.
— О да, Макс, это было… мощно, — сказал он, подбирая слова. — Если это вообще можно назвать музыкой в обычном смысле. Это как… шум города, который ты заставил танцевать. Толпа реально ожила.
Макс хлопнул себя по колену, чуть не опрокинув банку.
— Вот это я понимаю, братан! "Шум города, который танцует" — запишу это в описание следующего трека! Ты прям мой ко-продюсер по вайбам! — Он сделал ещё глоток и наклонился ближе. — А твоя леди А? Ей зашло? Она ж вроде светская, а тут мой грув, все дела.
Эдвард кивнул, стараясь скрыть лёгкую улыбку, которая появилась при упоминании Аделаиды.
— Ей… понравилось, — соврал он чуть-чуть, чтобы не вдаваться в детали. — Она сказала, что это необычно. Как картина, которую не сразу поймёшь.
Макс расплылся в довольной ухмылке, явно приняв это за комплимент.
— Ну всё, тогда я спокоен! А то я думал, может, вы из-за меня свалили. Кстати, что дальше? Вы с ней теперь официально в тандеме? Или это всё ещё "коктейль на одну ночь"?
Эдвард посмотрел на эскиз Аделаиды, чувствуя, как её образ оживает под его взглядом. Он не стал рассказывать Максу про Лондон, про проект Кроу, про их обещание сделать всё по-своему. Это было слишком большое, слишком важное, чтобы уложить в слова прямо сейчас.
— Пока не знаю, Макс, — ответил он, и в его голосе мелькнула задумчивость. — Но это точно не на одну ночь.
— Угум, — Макс кивнул, будто понял больше, чем сказал Эдвард. — Тогда качай этот бит, братан. А я всегда на подхвате, если что. — Он встал, допил энергетик и скомкал банку в руке. — Ладно, пойду, у меня ещё сет на завтра надо доделать. Не пропадай, Эд!
Когда дверь за Максом закрылась, студия снова погрузилась в тишину. Эдвард подошёл к эскизу, взял кисть и добавил несколько мазков — тёмно-синий фон за её фигурой, как ночной город, и золотые блики в волосах, как свет свечей той первой ночи. Он не знал, что ждёт их в Лондоне, но чувствовал, что это будет не просто выставка. Это будет их общий холст — с красками, которые они выберут сами.
Эдвард думал об Аделаиде, о том, как она сейчас, возможно, сидит в своём отеле, листая стихи или глядя на огни другого города. Он думал о Кроу и его холодных расчётах, о Габриэле Весте с его пустыми картинами, о Миле, чья тень всё ещё маячила где-то на краю его мира. И об Агате, которая, наверное, сейчас читает свою книгу и думает, как уберечь сына от ошибок.
Но больше всего он думал о том, что впереди их ждёт Лондон — огромный, суетливый, полный возможностей и ловушек. Это будет не просто проект, а испытание: для его искусства, для их связи, для них самих. Смогут ли они остаться собой в этом водовороте чужих ожиданий? Смогут ли они нарисовать что-то, что останется с ними навсегда?
Эдвард положил кисть и посмотрел на эскиз. Аделаида смотрела на него с бумаги — не леди Уорвик, не светская львица, а просто женщина, которая стала частью его палитры. Он улыбнулся, чувствуя, как внутри него разгорается тихая надежда.
Где-то там, за горизонтом, их ждал новый рассвет — не только дня, но и их истории. И хотя никто не знал, какие краски он принесёт, Эдвард был уверен: они встретят его вместе. С кистью в руке, с сердцем, открытым для шума и тишины, для прошлого и будущего.