Вострепетала роща золотая,
Шуршала листьями с ветвей,
Бестравья плешь земли латала,
На помощь призывая всех червей.
Однажды, в одинокий час ночного бдения, Ахиль Дамбулатович Насыров с непристойной для серьёзности момента ухмылкой следил за хаотичным движением протонов, всё глубже вперяясь взглядом в сегментированное зеркало кустарного спектрометра, что-то вроде фотопротонного прибора.
Учёному удалось создать невообразимо сложное устройство за семь лет тайного отшельничества свободных от службы дней. По его словам, после долгих мучений наконец-то получился оптимальный для наблюдения и удобный в использовании детектор, компактный, не хлипкий и не бесполезный.
Ахиль Дамбулатович всегда считал себя головастым, а впоследствии прослыл и рукастым.
Почуяв коммерческие нужды, учёный втихаря подворовывал из родного НИИ. Сам от себя не ожидая такого бесстрашия, зарядил разум на поразительную практичность. Разработал хитрые схемы хищений.
Изворотливый изобретатель быстро взращивал задумки, бережно, как утиный выводок, ставя их на крыло. Отчаянно искал, закупал, накапливал, списывал в утиль искомые детали. Не стеснялся утаскивать в тайную лабораторию всё годное и полезное. Усердно корпел над чертежами, эскизами светоизлучающих элементов, проверял правильность составления формул.
Работал с рабской одержимостью, будто под каменным пологом, с подвешенной кувалдой над склонённой головой. Казалось, что расправь он согнутые плечи и отодвинься от рабочего стола, недовольная кувалда тут же стуком по голове напомнит о себе.
Оглядываясь в прошлое, Ахиль Дамбулатович удивлялся количеству неправильной выдумки, что сваливал он в кучу, перебирал, перерубал, как тупые чурбаки, прежде чем создал особо прочное многофункциональное волокно, могучее, тягучее, непревзойдённое. И получилось чудо чудесное, чем учёному теперь не терпелось поделиться со всей Вселенной. Но непокорное критическое мышление подсказывало, что впоследствии чудо может объявиться не совсем чудесным и даже не совсем управляемым. Сможет ли чудотворец удержать в узде своей воли спектральные трансформации частиц?
А пока, после позы скрюченного червя, дырявящего твёрдую корку земли, учёный наконец-то разогнулся, размялся, он счастлив и спокоен. Вприхлёбку с чаем ему всласть наблюдалось за превращением фотонов в материю. Под стеклом самодельной оптики рассматривалось это чудо с благоговейным трепетом, будто на витрине бриллианты.
Да, пока Ахилю Дамбулатовичу удалось отмахнуться от назойливых сомнений и отдаться во власть беспечного ликования.
Что ещё надо? Ведь в его самоделках волокно отличалось рекордными скоростями передачи информации и возможностью преобразования пространственной плотности.
«О, если бы кто узнал! Неслыханный успех!» ‒ хвастался сам перед собой Ахиль Дамбулатович, представляя всенародное восхищение его дарованием. И, как всегда, замечал, что, в противовес самомнению, его покусывали блошки – вопросики.
‒ А что будет, если он откроется миру? Не украдут ли его идеи?
В такие минуты Ахиль Дамбулатович ощущал себя жуком, нашедшим убежище в перьях птицы. Ещё эта вечная боязнь оказаться ничтожеством терзала учёного изнутри, противно зудела безверием.
***
Сегодня Ахиль Дамбулатович не опускался сознанием до насекомого, а мысленно величал себя Победоносцем. Помянул лёгкой ухмылкой могильник маленьких телескопиков –«острые осколки неудач», как он их тогда называл. Не гнушался и потешить манию величия, в мечтах приписывая себе великое множество заслуг, вплоть до авторства теории управления космическим хаосом. На досуге даже придумывал фотожесты для докучливых корреспондентов. Непременно не банальные, в любом случае, поинтереснее высунутого языка.
Ахиль Дамбулатович подозревал, что ему никогда не везло с экспромтом в поведении. Оттого перед зеркалом настраивал себя на достойную первооткрывателя миров манеру телодвижений.
Да, и умные фразы следует продумывать заранее. Он постарается, конечно, он постарается.
***
В этот тихий ночной час Ахиль Дамбулатович будто прирос к телескопу, считая, что родился именно для данного момента жизни. Не в силах оторваться от оптики, его зоркое зрение, казалось, сотрясало озорные узоры проекции. Нетерпение, сродни сексуальному голоду юнца, распирало тщедушное естество испытателя.
‒ Удивительно. Что они вытворяют? Что они вытворяют? ‒ прерывисто, как в бреду, повторял учёный. Неуклюже переминаясь с ноги на ногу, теряя власть над собой, он тщетно пытался рассеять распутное наваждение, что формовалось в легковесное облако соблазна. Не дай боже, из этого сложится неодолимо отвлекающая шалость.
‒ Это всё гормоны-подстрекатели спутывают ясность мысли, – нашёптывал себе учёный, смущённо оглядываясь по сторонам. Сейчас ему не до того, у него вообще скоро всё будет. С упреждающим всякие «глупости» кличем он на всякий случай заголосил в пустоту: ‒ Наконец-то-о-о-о! Долгожданный финал исследований. Эксперимент зримо успешен, это мне совершенно очевидно-о-о.
Его худое тело потряхивало, руки исходили моросящим тремором, сердце колотилось, тяжело дышалось с перебоями в ритме вдоха и выдоха. Бесспорно, организм требовал перерыва в работе, догадывался учёный. Но стоило ему отвлечься от прибора, как перед глазами возникли небесные цвета. В ореоле бирюзовой голубизны сияли инструменты, реактивы, пластиковые полки с облезлыми подстольями, плоский диванчик для отдыха. Ярче всего бликовал глянцем настольный бюст Эйнштейна, юбилейный подарок Ахилю Дамбулатовичу от коллег из многолюдного места работы в НИИ наблюдательной космологии. Учёный подёрнул плечами, будто смахнул что то лишнее.
‒ Кыш, прошлое, кыш!
Постепенно, усилием расхлябанной счастьем воли, учёному удалось собраться с мыслями.
Он старался выражаться высоким слогом, как бы набрасывая в уме текст для своей научно-художественной книги, которую придумал назвать «Холм Ахиля».
‒ Шутка ли, семь лет лелеять неуловимое глазу излучение. И вот оно, словно облако, явило скопление невиданных выпуклостей. Мой натренированный третий глаз зафиксировал в монохромных снимках электромагнитное взаимодействие с тенью, пойманной в моменте, как секундное озарение, как видение кота Шредингера. Нет, скорее всего, эта тёмная масса наподобие псов Вселенной охраняет зародыши галактик, распределяет в пространстве, упорядочивает звёздные скопления, не даёт им столкнуться в хаосе космоса.
Учёному не сразу удалось остановить непослушный поток сознания. С неторопливой обстоятельностью Ахиль Дамбулатович записал в черновой блокнот изречённое ранее, обозначив красивым подчерком начальную главу, как послание потомкам. Совсем не замечая обветшалости своего лексикона, он продолжал подыскивать слова.
«Да, такая вот шутка судьбы сегодня произошла со мной», ‒ подумалось ему. Ещё подумалось о светлом будущем, что замаячило возможностью получения внушительного гранта. Ахиль Дамбулатович глубоко, с затяжкой вздохнул, окончательно приводя организм в привычное самочувствие. По обыкновению человека одинокого, услужливым внутренним голосом поздравил себя с облегчением мытарств, выразил надежду на послабление от работы, порадовался, что сможет позволить себе недельный отдых неясной формы активности. Конечно, не помешало бы подыскать и новое помещение, избавленное от подвальной сырости.
***
В последние напряжённые месяцы общение его сводилось к ответным фразам нанятой тётке, уткой ходячей, неясного вида обличья. У той вечно болели зубы, и замотанная платком щека не возбуждала любопытства разглядеть наёмную работницу поближе. Её заторможенная неуклюжесть в движениях представляла сторожиху престарелой в глазах работодателя.
‒ Всё работаешь, работаешь, сердешный? ‒ шепелявила женщина, отдавая вечером ключи учёному.
‒ Конешно, конешно, ‒ зло подтрунивал Ахиль Дамбулатович в раздражении от жалостливого тона малознакомой женщины.
Ещё тогда, когда привёл её в первое подвальное помещение, Ахиль Дамбулатович разочарованно подметил тупую сосредоточенность, с какой она оглядывала лабораторию. Наёмнице явно было не по себе. Она не задала ни единого вопроса, не издала ни звука.
Тогда он с напускной серьёзностью вручил ей ключи от подвала со словами: «Вот, теперь вы здесь самая главная охранная сила». Женщина окончательно растерялась, испугало лицо нанимателя, что называется, испитое и тёмное.
Ещё эти странные предложения о главенстве. Если рассуждать просто, без всяких там заумностей, то какая ему польза от неё? Вопросы будоражили, не давали сторожихе хорошенько осмотреться.
‒ Сколько ему? По виду, полтинник. Ну так и я догоню через пять лет. Не маньяк ли? Да нет. Он же интеллигент, образование какое-никакое. Стало быть, он и главный здесь. А то получалось, как если бы в собачьей будке командовала курица, а дородного кобеля поселили бы в курятник.
Тут женщина конфузливо зафырчала, как закипающая кастрюлька. Нервно зевая ноздрями, плотно сомкнула рот, видимо, на страже приличий. Не дай бог разразиться звуками, плещущими слюной при учёном человеке.
‒ Ух, ‒ выдохнула она, воспарив духом, что совладала с позывами зевоты и чихания, но тут на несчастную неотвратимо накатило носовое хлюпанье, и…
Женщина игриво воззрилась на Ахиля Дамбулатовича, краснея лицом, кокетливо высморкалась, с тонким присвистом выводя в фырчащих трелях отзвуки, похожие на приглашение к доверительности. Ахиль Дамбулатович истолковал по-своему это шумное испражнение эмоций.
‒ Ничего-ничего, ваше волнение понятно, так бывает у женщин от непосильного умственного напряжения, ‒ утешил кокетку учёный. ‒ Может, чайку? Вас как зовут?
‒ Алина. – Она сразу подозрительно расчувствовалась и разразилась слёзной речью о своей одинокой жизни. Всё больше распаляясь, отодвинула платок от рта, ловко подоткнула от висков за уши. Совсем не морщинистое лицо, к удивлению Ахиля Дамбулатовича, напористо выпирало из платка. Её губы показались ему половинками копчёной колбаски кровяного оттенка с бледными вкраплениями. Он сглотнул слюну, вспомнив, что сегодня у него во рту не было и маковой росинки.
‒ Ой, у меня к чаю ничего и нету, ‒ почему-то протяжно тихо подвывал Ахиль Дамбулатович.
‒ Да я завтра пирогов напеку, ‒ в тон ему проурчала Алина.
Затем она встрепенулась и, не умолкая, извергла из себя новости из «телевизора».
…Когда Ахиль Дамбулатович после тяжёлой ночи оказался дома, то дневной сон навалился мутной мурой, где учёный отбивался от стаи зубастых пирогов с крыльями из цветастых косынок.
‒ Первое знакомство прошло душевно, ‒ рассказывала подруге довольная Алина. – Он такой рукодельный, такой рукодельный, он там всё сам сколотил.
***
Ахиль Дамбулатович с неудовольствием отметил, что теперь холодным осенним утром наёмница, принимая ключи обратно, по-хозяйски клала их в мешковатую рукавицу и панибратски-крикливо наставляла вслед уходящему Ахилю:
‒ Днём хоть отоспись, Христосик!
***
Совсем некстати ему вспомнилось, как привёл сторожиху и в нынешнее помещение, площадью побольше. Тогда подвалы сдавались дёшево, но не всегда были пригодны для исследований. Ахиль Дамбулатович надумал менять тесную лабораторию в обжитой подвальной коморке на более просторное обиталище. Из свободных, сдающихся в аренду, остался самый тусклый склеп, иначе не назвать. Пыль, темнота, заскорузлая ветхость, скрип прогнивших досок.
Вначале они с Алиной засыпали всё хлоркой, которая зловеще закипела. И всё равно несло гнилой падалью, по выражению помощницы, брезгливо натягивающей платок до уровня глаз. Да и Ахиль Дамбулатович с отвращением видел серые пузыри хлорной насыпи, ощущал шикающую в нос аммиачную вонь.
‒ Ты вроде поднаторел в своих делах, а выбрал гиблое место, прошлый подвал был маленький, но чистый. Ещё эта вонючая скупердяйская хлорка.
Алина показалась нанимателю строгой, придирчивой на словах, одновременно понурый взгляд её напоминал лукавство собачьих глаз. Мол, могу и укусить. А попроси, могу и послужить.
Ахиль Дамбулатович высокомерно отвернулся от неблагодарной сторожихи.
‒ Дальше тут сам как-то… ‒ заявила Алина и ушла домой.
В замешательстве он застыл и тоже хотел уйти. Его мутило, казалось, что никакая сила на свете не заставит здесь прибираться. Однако, передёрнувшись всем телом от омерзения, Ахиль Дамбулатович схватился за швабру и с отвязностью ушлой поломойки долго елозил по полу тряпкой. Изредка меняя грязную воду, возился с вёдрами, полоскал рваную ветошь, пока на полу не осталось разводов.
Потом, подавляя в себе тошноту, в состоянии нервозной одержимости лихорадочно отмывал отхожие места.
***
Со временем изобретателю, с его слов, понадобилось «адское терпение», чтобы сделать самому разводку проводов для локального освещения в этом мрачном «испытательном подполье». На случай отключения электричества он зацепил к крюкам фонарики, что напоминали ему картинные средневековые факелы. Глядишь, а подвальные стены, кое-как подмалёванные остатками краски, приобрели намёк на основательность рукотворной крепости.
Так же, по своему усмотрению, изобретатель расположил мебель, предметы, приборы, составляя взаимосвязь тёмных и светлых мест во благо исследованию.
‒ Зоны непознанного и зоны использованного, ‒ высокомерно изрекал запыхавшийся Ахиль Дамбулатович, ворочая, как тягловый вол, столы и примеряя, куда бы их поставить под нужным углом освещения.
Настало время, когда, бегло оглядев мутную матовость обстановки, научный деятель уловил великую таинственность созданной атмосферы в лаборатории. Отныне подвальное пространство стало обителью науки, с его слов.
‒ Что ж, теперь не стыдно залететь ко мне Урании. Добро пожаловать! Богине будет куда пристроить небесную сферу и циркуль, ‒ возвышенным слогом, как всегда, шутил сам с собой учёный. При этом широко вышагивал с желанием измерить площадь «обители».
В его шагометрах получалось семь шагов вдоль стены с единственным подвальным окном. Тринадцать шагов по направлению к выходу, к окрашенной двери, светящейся люминесцентной краской.
‒ Магическая мята! Прохлада под сенью небес! ‒ шаловливо промурлыкал учёный, видимо, пытаясь изобразить блаженного поэта в состоянии вдохновения и претендуя на изящество изъяснения.
‒ А потолок чё зелёный? И дверь светится, что за причуда? ‒ воскликнула Алина, когда зашла ознакомиться с «приведённым в божеский вид» объектом охраны.
‒ Причуда с подвохом, ‒ азартно отозвался наниматель. ‒ Это как бы ориентир, что ведёт мысль наверх, на воздух свободы, а обратно вернётся удача. Будем надеяться.
‒ Што же, хозяин – барин. Чудик ты. Щуплый, а глаза горят. Павлуша мой тоже такой был. – Женщина на удивление молниеносно толкнула хлипкую входную дверь, которая чуть не слетела с петель. Она смутилась и незаметно вытекла в темноту.
***
‒ Да, накладно получилось. ‒ Ахиль Дамбулатович оторвался от воспоминаний. С осторожностью, будто выискивая, за что бы зацепиться взгляду, обошёл лабораторию, замирая на месте с застывшими глазами.
‒ А для кого копить?
Вот она, моя Виктория с крыльями! Шутка ли? Здесь, именно здесь я модифицировал уравнение Эйнштейна. Гравитация, свойства материи – задачка та ещё. Я никогда не устану перебирать варианты в поисках наличия тёмной массы. Ткань Вселенной достойна лучших портных. Похоже, что мне удастся приручить эту субстанцию, пусть пока в теории. Значит, всё не зря? Значит, жизнь не зря! ‒ декламировал он в пафосной позе.
Общаясь сам с собой внутренним голосом, он резким взмахом вскинул руки к голове, взъерошил ладошками немытые волосы, что сразу вспенились колтунами.
Его глаза блестели, излучая радость. Он попробовал петь в открытое подвальное окошечко, но обнаружил, что от долгого монашеского молчания голос глухо тарахтел.
Зато отметил, что руки не дрожали «в кои-то веки». Непривычное поведение верхних конечностей по отношению к ошалелой радости, распирающей изнутри, он оценил как достоинство самоконтроля.
‒ Теперь каждый шаг будет выверен, а то брожу вокруг да около, как неприкаянный.
Полуобернувшись, Ахиль Дамбулатович наклонился, извлёк из глубины холщового мешка заткнутую пробкой початую бутылку с вином. Откупорив, долго пил с горловым клёкотом, его кадык подкожно трепыхался при глотании. Проверив на просвет количество отпитого, неторопливо отдышался, с усилием вкрутил пробку в горлышко бутылки и убрал её обратно в мешок. Попытался говорить. Похрюкал, прочищая горло. Игриво раззадориваясь, разинул рот морской рыбой – и долгое «а-а-а…» накатывало шипящей волной. После облизал кончиком языка губы, вытянул их трубочкой, по-детски запуская воздух в широкую колбу, которая иногда служила вазой для постных хлебцев.
‒ Не фанфары, не фанфары, ‒ оживлённо прорычал он, протирая запотевшую колбу, ставшую от дыхания молочного цвета. Попытка вернуть говорливый настрой окончательно разболтала учёного. Развивая мысль, он тут же распускал её на тезисы-откровения.
‒ Собственно говоря, почему бы мне не верить в победу? Разве мало я страдал? Признаться, бывало, ка-а-а-к разревусь навзрыд над формулой. Какой? Да вот хоть бы и… ‒ замялся учёный. ‒ А-а, например, вычисления скорости гравитации. Сравнил же я её со скоростью света? К слову сказать, разница невелика. Может быть, это зазор расслоившейся реальности?
Учёный любвеобильно улыбался.
‒ Элементы, элементы, алгоритмы! Не черепушка, а пыточная.
Он ритмично барабанил себе по голове подушечками пальцев, продолжая глумиться и кривляться.
– В таком случае, я… ‒ что-то ещё собирался сказать он, но вдруг заверещал голосом базарного выпивохи: ‒ Элементы формул бродят во хмелю. Вот где эта ватага пьяниц? Я бы присоединился! Ах-ха-ха. Ух-ху-ху…
Ахиль Дамбулатович, отталкиваясь вытянутыми ладошками от одной стены, склонялся к другой, нацеливая плавный уклон головы, словно в птичий полёт, при этом комично тряс руками, должно быть, раскрывая миру объятия, чуть ли не в амплитуде балетных махов.
Изнутри ему чудилось, что какая-то блаженная сила вила из него верёвки и понукала к безумствам. Подвальные стены эхом отражали его крикливые восклицания, сухие смешки и хитрое хихиканье. Он тараторил на все лады, взахлёб общаясь сам с собой, будто наконец-то свиделся с лучшим другом.
Вдруг танцующий говорун скрючился, присел на корточки, покачиваясь с пятки на носок.
Видимо, шаткость положения веселила его, в приступе затворнического юмора весельчак просто надрывался от хохота. Неудержимые спазмы истерики гирей клонили к низу наиболее весомую часть его тела. Хохотун склонил голову и подался бюстом вперёд, не успев подстраховаться руками, внезапно ударился лбом о свою острую коленку. Тут только Ахиль Дамбулатович замер, подметив в себе странный дискомфорт. Ему почудилось или на самом деле, что изнутри обдирает мороз, а снаружи кожу невыносимо щиплет, печёт чесотка. Учёный вскочил на ноги. Вытянувшись в полный рост, начал расчёсывать с кровопролитной силой себе грудь, руки, плечи, щёки. Глухо шипел о невидимой власянице, которую напялили, чтобы поизмываться над «живым учёным ни за что ни про что». Даже выдвигал догадки о происках нечистой силы.
В ответ лишь тишина оглушала Ахиля Дамбулатовича полным безмолвием. В растерянности озираясь, он потихоньку возвращался к благоразумию. Привёл себя в порядок, вдоволь напился горячего чаю и напрочь отверг версию о чертях, разумно подозревая, что триумфальная ночь приобретает опасный размах совсем не по причине чертовщины.
***
В таком, казалось бы, здравомыслящем настрое и случилось наблюдать Ахилю Дамбулатовичу причудливую объёмность пространственного искажения. Зрелище возникло ниоткуда. По серым стенам с характерной пятнистостью от подвальной сырости извилисто поползли, заблестели новым алюминием сани, запряжённые шестёркой ездовых собак в связке с ведущей вперёд тройкой волкоподобных огромных вожаков.
Ахиль Дамбулатович обомлел, побелел и пробормотал:
‒ Вот оно. Гравитационное искривление животворящее что делает! А-а-а-а-а! ‒ Рот открывался беззвучно.
Видение быстро исчезло в непонятном направлении и было истолковано учёным как скрытое послание всадника апокалипсиса. Тем временем тело учёного затеяло разделение.
Будто сонный, не протестуя, Ахиль Дамбулатович с деликатной мягкостью начал раздваиваться, можно сказать, с беззаветной отзывчивостью пытаясь поделиться всем тем чудесным, что приобрёл с момента рождения и до настоящего времени.
‒ Тем более, нехватка учёных, ‒ патриотично настраивался он. ‒ Надо раздвоение, так пусть будет раздвоение во имя эксперимента.
К неудовольствию критически рассуждающей головы Ахиля Дамбулатовича отчленение происходило не совсем гладко, и родной природной верхушке тела пришлось испытать некоторые неудобства. С запрокинутым лицом голова накренилась резко назад, с этой точки перевёрнутого зрения улавливалось ощущение инопланетного мировосприятия.
Учёного ненадолго смутила необычность положения своей головы. Как оказалось позже, эта показная зыбкость телесной конфигурации имела бонус, что позволило мерять происходящее другим образом чувств, задействовать зрительно обзорный анализ задним мышлением. Когда голова оказалась как бы в невесомости, Ахиль Дамбулатович ощутил подвальную бездну не под ногами, а над ногами. Пространство, бывшее потолком, что окрашен для экономии в немаркий зелёный, на искривлённый взгляд виделось травой. К огорчению учёного, его голова в своей независимости оказалась слишком вертлявой, правильный ракурс точки зрения никак не определялся. Оттого, наверное, Ахиль Дамбулатович временно воспринял себя податливо мягким, сродни резиновому головастику.
Изобретателю даже взгрустнулось от несуразности предположений, что лезли ему в голову. Он подумывал: «Отпади оно, тело, или потеряйся где-нибудь в лесу, зацепившись за ветку, – никто, возможно, и не заметит». Даже если бывшее туловище учёного повиснет завяленной тушкой, попахивающей по́том сквозь дешёвый одеколон. Кому может понадобиться мясная плоть без мыслительного органа? Понятно, что никому, кроме животных. Не от этой ли бестолковой бессмыслицы в размышлениях учёного? Но дальше с разделением становилось совсем нехорошо.
Какой-то подлой силой происходил натиск двойника на верхнюю часть туловища Ахиля Дамбулатовича, причём без должного уважения к образцу. Недоразвитый, бестелесный клон медленно выправлялся, как бы выдавливаясь вверх болванкой головы. Наглым лобастым куполом продвигался по туловищу оригинала наверх, настойчивыми толчками снизу напирал изнутри, будто коренной зуб, мол, посторонись, дай выйти наружу. Хотя раздвоение происходило безболезненно, всё же Ахиль Дамбулатович недоумевал, выискивая для себя версии внутреннего и внешнего несовершенства своего двойника.
‒ Что же это? Клон так не идеально копируется? Причем при наличии рядом вполне годного образца.
Учёный и раньше подозревал, что природа частенько халтурит. Но главное, учёного мучили вопросы. Натурален ли этот процесс? Должно быть, псевдоголова в нетерпении. Мыслителя осенило, что «костяная сволочь» не прочь прорасти в более приличное телосложение, покрепче и посговорчивее. Очевидно, чтобы безраздельно верховодить научным процессом.
Тут подкинули проблем и безответственно вихлястые верхние конечности, не до конца оформившегося безголового двойника. Руки увлеклись хитросплетением. При игре светотени фаланги удлинились, волнисто извиваясь, поблёскивали серыми пластинами ногтей. Зрелище, похожее на маскарадный каламбур, менялось. Будто насмешливый мим в чёрном облегающем смокинге исполнял пантомиму в темноте, при лунном свечении.
Из неизвестности, за потоком из длинных теней, как хлысты выскакивали лунные лучи, метались наметками очертаний, фигурно корчились прерывистыми пунктирами, горбато выглядывали выпуклыми локтями. Постепенно, мелькая плавностью линий, руки пластичными змеями выползали из темноты на светлую освещённую зону, перерождаясь в рельефное представление.
В тот же момент на авансцену тяжёлой поступью выступило безрукое, с куполообразной болванкой вместо головы, тело двойника. Судя по всему, надеясь выделиться из общей массы расчленённости и поразить возможных зрителей живостью натуры. Дефективное тело, огранённое лунным светом, выдвинулось со слоновьей надменностью в попытке стать одушевлённо цельным, пусть без явно выраженной головы, но прилипнуть уже к рукам, которые трепетали в бесхозном волнении. Неповоротливый обрубок как-то сумел нарастить себе лишнюю пару рук, помимо положенных отростков. Теперь этот сакральный божок прикидывался многоруким Шивой, разрушая нательную гармонию.
‒ Какое вредительство! ‒ разинув рот, роптала оригинальная голова Ахиля Дамбулатовича, но тут же предательски своевольно отделилась от тела, поддаваясь разгульному угару расчленённости.
‒ Головоломка, однако! ‒ соглашалась с образцом пустая болванка двойника, обретшая пока только рот.Главному Ахилю Дамбулатовичу, с его слов, пришлось потрудиться «в ручном режиме», прежде чем удалось упорядочить эту «изуверскую вакханалию». До конца непонятным образом, даже для учёного, действующего по наитию, но расслоение телесных конечностей еле закончилось. Оба тела оформились в фигуры, зримо более внятные.
***
Рельефно скульптурный, благополучно собравшийся целиком Ахиль Дамбулатович построжал, видимо, чувствуя ответственность, как оригинальный образец.Он свободно раскинулся на диване с выражением издевательской любезности на лице, чутко отслеживая действия двойника.Правда, наблюдалось ему безлико, будто сквозь пелену непрозрачной воды. Всё-таки удалось разглядеть клона в новом начинании. Тот комично восседал на нартах, одетый в овчинную шубу с капюшоном. В руках мельтешили вожжи, тонкие, как паучьи сети. Отмашкой от плеча погонщик понукал собак прядью поводьев, безмолвно управляя этой стаей лаек естественной масти в тон пятнистой стене. Понемногу разгоняясь, упряжка, ничем не сдерживаемая, как лист, гонимый ветром, мчалась наискосок стене, мечась в круговерти сизой яви туда и обратно.
‒ Вот тебе и всадник апокалипсиса вернулся, шустрый пробник оказался, ‒ задумчиво промычал учёный. При этом лицо наблюдающего Ахиля Дамбулатовича всё больше вытягивалось, рот открывался в гримасе пугливого недоверия. Глаза словно забыли про прилипшие к бровям веки, не реагируя на сохнущие покрасневшие склеры. Ему мнилось, что это не явь, а многомерная проекция колдовского шара, по воле которого картинка то исчезает, то появляется. В муках противоречий он криворото улыбнулся икак бы выстраивал защиту от своей же мозговой атаки.
‒ Да нет. Похоже, ожившее видение моей самодельной изобретательной природы.
‒ Должно быть, у природы двоилось в глазах, ‒ парировал вредный мозг.
Не давая спуску непрошеному критику в себе, Ахиль Дамбулатович, выразительно жестикулируя, уверял себя, что случилось происшествие исполинского научного значения, которое смахивает на атомное сотрясение в микромире.
‒ Чем чёрт не шутит? А если… это путь в неизведанное измерение?
У Ахиля Дамбулатовича перехватило дыхание.
‒ Кто же? Кто великий испытатель? ‒ вопрошающе учёный тряс согнутыми у груди руками, всё более походя на безумца. Он, конечно, он – открыватель и повелитель процессов по изменению состояния квантово-размерных структур. Не кто иной, как он открыл портал в зыбкую, непознанную материю, управление которой походило на – паутину в ненадёжных руках Ахиля, погонщика собак.Ахиль Дамбулатович перешёл на крик, ведь он, только он физически ощущал дребезжащую хрупкость созданного. До сих пор он не пришёл в себя от пережитого. Хотя и видел в зеркале себя настоящим, наружно невредимым, но боялся притронуться к своему телу, как к электрическому скату. И, тем более, подойти к двойнику, рассмотреть, потрогать, заговорить с ним. Хотя тот носился по стене на упряжке собак без всякого стеснения.Ахиль Дамбулатович изводил себя вопросами, подозревая, что в нём опять проснулся мыслитель-самоед.
‒ А вдруг кропотливые труды, не дай бог, схлопнутся в хаосе реальности? Видение потрескается, как краска на ветхих картинах? Могут ли прирученные электроны, протоны, разлететься, улететь туда, наверх?
–Что за чушь? Суета и мельтешение, – отторгало заезженное сознание любые сомнения.
–Ну и правильно, –кивал Ахиль Дамбулатович, – не испугать образному воображению такого научного деятеля, как я.
Никто иной не взращивал идеи с такой терпеливой нежностью, как Ахиль Дамбулатович.
Знает он, приходилось медленно кипеть в адской жаровне интриг и насмешек сослуживцев. Париться в котле совместного созидания, как говорится. Сколько его идей отвергли? Не пересчитать и не оспорить.
Его не любили, он раздражал сослуживцев утверждением, что у него, мол, получалось всё и сразу. Говорил, что у зорких гениев всем заведует озарение. С многозначительным выражением обращался взглядом туда, наверх, возможно, намекая на покровительство сил небесных. В этот миг все должны были видеть светящиеся «честностью» глаза гения, что блестели как перламутровые пуговки.
‒ Ах, гениев так мало осталось. Только им одним падают на голову плоды вдохновения. Понятно, что оттуда, из вещих снов, ‒ с преувеличенным восхищением издевательски кивали коллеги. В его отсутствие сослуживцы постоянно злословили в его сторону, смакуя «сморчковую» внешность гения. Осмеивали его надутые облака слов, что рассеивались бесследно, стоит вступить с ним в спор собеседнику. Не удивительно, что более дружные коллективы научного сообщества называли их лабораторию питательным бульоном для микробов. После увольнения никто на прощание не подал руки Ахилю Дамбулатовичу. А он глядел словно сквозь них, мимо. Давая понять, мол, кого тут разглядывать? Ползающих муравьёв?
***
Тут воспоминания Ахиля Дамбулатовича прервались, он зацепил взглядом на груди двойника поблёскивающий значок – медаль нобелевского лауреата. В замешательстве учёный опять впал в ступор раздумий.
‒ Что это? Жирная наживка фантазии? Посчитать ли видение счастливым предзнаменованием?
Показалось странным, что полозья не скрипели металлом, гнутое дерево сидения саней не издавало скребущий звук о шершавую стену, собаки не лаяли, двойник не спорил. Лишь подпольные мыши где-то шуршали. Ахиля Дамбулатовича одолевало любопытство. Собственное «я» учёного, конечно, страстно любило загадки, ценило явления малопонятного, но тут… Возможно, игра мысли? Если так, следовательно, он не мог уклониться от выслеживания поведения двойника. Вплоть до выяснения жизнепрочности настенного видения. Учёный мыслил вслепую, опять пытая себя догадками.
‒ Плотский душок от видения не исходил, даже тухлыми яйцами не пахнуло. Стало быть…
Ахиль Дамбулатович не нашёл более эффективного способа для проверки, как шарахнуть по двойнику древком швабры с жёстким метловищем из синтетических прутьев. Обличье в овечьем тулупе затейливо распадалось прямо на глазах учёного, без прощальных поклонов. Чёткие очертания телесных контуров двойника распускались, словно нитки на канве. Видение как бы растушёвывалось. Вскоре штрихи резко осыпались со стены, словно пепельная штукатурка, опудривая не струганные половицы, забиваясь во все щели.
‒ Вот оно как. Получился труп мелкого помола, ‒ брезгливо сморщил лицо Ахиль Дамбулатович, то ли в гримасе скорби, то ли в усмешке.
***
Будучи материалистом, Ахиль Дамбулатович не чурался и чтива мистического толкования. Какое- то тайное возмездие мерещилось ему в сегодняшнем повороте событий. Ещё утром он совершенно уверовал в свою гениальность, в уникальное открытие, что случилось в ходе секретных ночных исследований. Рассматривал прорыв в эксперименте как заслуженное вознаграждение за ограничения себя во всём, за прозябание в обстановке нищего подвального аскетизма.
Дома на кровати, когда его сонное сознание улавливало сладкий трепет тела, тогда учёный дух покидал тело Ахиля Дамбулатовича, уступая место вялому романтику, в унисон с толчками слабого сердца мечтатель тайно грезил о несбыточном. Темнота закрытых глаз наполнялась зримым наброском грудей с крыльями. Летающие попарно, груди набирались объёмом, фыркали, как новорожденные ежи, и, казалось, двигали тупыми мордочками, дразнили вздёрнутыми тёмными сосками. Ахиль Дамбулатович хорошо помнил эти видения, даже подшучивал, мол, вот что означает «выёживаться».
Да, к одиночеству невозможно привыкнуть. Не удивительно, что сейчас ему хотелось ликовать и чувствовать себя Победоносцем. Ему нравилось представлять, как мировые корпорации будут охотиться за его умной головой. А он, великий Ахиль Дамбулатович Насыров, ещё подумает, кого из них осчастливить согласием. Нередко он фантазировал, как будет рассказывать о своём жизненном пути. О своих пророческих прозрениях и парадоксальных гипотезах. Обязательно это распишет в мемуарах, как умеет, красиво и витиевато.
– Однако, сегодняшнее визуальное нагромождение – случайность или факт? ‒ опять истязал себя сомнениями Ахиль Дамбулатович. Догадки одна другой страшнее сбивали его с толку путаницей мысли. То он представлял себя в коме, а происходящее с ним – лишь кажущееся небытие. Был момент, когда мороз ободрал всё его тело от мысли, что оно, тело, бесчувственное, и его могут расчленить на органы. А могут послать в космос, как замороженную болванку. Или, того хуже, панический трепет заставил сердце учёного громко и ощутимо колотиться, даже в горле, от аллюзии на всем известный страх. Вдруг он проснётся в гробу?
‒ Нет, надо как то договориться с рассудком, ‒ ущипнул себя за бедро Ахиль Дамбулатович. И от боли всхлипнул. Что же он, в самом деле? Травит душу. Давится своими ядовито цианистыми мыслями.
***
В обессиленном состоянии учёный то ложился на диван плашмя, то сжимался, свернув ноги и локти калачом к животу. Внезапно выкручивался всем телом влево, вправо. Будто нападая на себя, не мог найти позу, в которой было бы удобно пригвоздить своё туловище, наподобие бабочки на булавках. Тогда бы он, возможно, мог расправить, препарировать себя и узнать, что не так он делал, когда его надежды в очередной раз кромсала, как бритвой, неудача.
Ахиль Дамбулатович скатился с дивана на пол. Упал с глухим, тупым стуком. Он лежал ничком на спине, широко раскинув руки. Открытые глаза смотрели в одну точку с выражением грустного терпения. Он слышал, как вокруг летали громкие звуки голосов, лукаво обещающие исполнить всё-всё-всё. Голоса звучали ближе, ближе, словно собирались прожечь слуховые проходы, пока не запищали в ушах мышиным писком.
‒ Полоумный, полоумный!
Но Ахиль Дамбулатович не обращал на это внимание, всё больше погружаясь в размышления о себе. Он всегда думал о себе как об аккуратном человеке, неторопливо прядущем ткань своей судьбы. А теперь что? Жизнь, как грубая рогожка, рвётся, разъезжается на нитки.
Учёный с отвращением увидел себя со стороны, замученным, измятым, раздавленным в грязно-серой действительности. Как же это раньше он мнил себя великим? Взбирающийся наверх по крутым ступеням своих идей, не оборачиваясь, не задерживаясь, не жалея себя и других. Теперь бы он, наверняка, заметил бессчётных одураченных, ползком пробивающихся к символу вечности – холму всеобщего благоденствия. Всё же ему бесконечно жаль, что он не среди дошедших, – внезапно соскользнувший вниз, в свой самый счастливый, несчастный день.
***
За окном усиливался крупный дождь. От земли отскакивали мутные удлинённые капли в форме свечи. Иногда скошенная струя рикошетила от луж крестообразно. Внимательным прохожим могло показаться, что по серой плоскости асфальта запрыгали свечки да крестики, свечки да крестики. Плюх, плюх, плюх.
А большинство людей пробегали мимо луж, не вглядываясь и не оглядываясь.
***
Утром сторожиха нашла работодателя на полу. Всплеснув руками, горько заголосила.
‒ Уработался, сердешный!
Она встала перед ним на колени. Наклонилась и набожно поцеловала в лоб. Лоб оказался тёплым. Её ресницы трагично трепыхались. Мелкие капли её слёз скатились на его щеки.
Ахиль Дамбулатович открыл глаза и увидел лицо Алины. Оно, словно лоснящееся солнце, восходило из её плеч. Каким-то внутренним зрением он вычленил лик святой Мадонны.
Лицо Алины, попавшее в поле зрения на светлой стороне освещения, словно обновлённое, засветилось радостью и красотой.
Ахилю Дамбулатовичу захотелось немедленно стать художником. К его изумлению, слов не хватало, он умиротворённо мычал. Алина ласково прошептала, чтобы он не волновался и, если он онемел, не беда. Он прошептал, что в ближайшем будущем создаст художественную мастерскую. На полотне он набросает густыми мазками всё, что не может выразить словами. Он нежно обвил тощими руками склонённую над ним женскую голову и поклялся, что создаст картину, где выпишет светлый лик Алины, словно восходящую зарю над холмом.
Его холмом, Ахиля Дамбулатовича Насырова.
Автор: Кларк
Источник: https://litclubbs.ru/writers/10161-holm-ahilja.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: