«Шли медленно, навстречу попалась старушка, которая загодя остановилась и пристально смотрела на сестер, когда они поравнялись с ней, то начала креститься и шевелить губами: видимо, читала молитву.
— К кому? — вдруг спросила.
— Здравия вама, тетушка! — поклонилась Любаша.
Палаша тоже поздоровалась.
Бабка не ответила на приветствие, она выжидательно смотрела на сестер.
— К Зине мы, Силантия-кузнеца дочери.
— Ктой жа будяти вы ей? — продолжала допрос бабка.
— Сёстра мы ейныя! — поклонилась Любаша снова.
— Сёстра?! — бабка выставила вперед клюку и потрясла ею. — Да иде жа вы быля, лихоманкя хромыя? А? Када муж яе заболел да помяр? Када она сама померла!»
Часть 112
— Палашенька! А давай к Зине съездим, а? Завтре! Дед Тимоха ня откажеть нама? — спросила Любаша. — Аль Федю спрошу.
Пелагея поежилась:
— Любушка, да ходила ж я к ней. Не признала она меня за сестру. Выгнать не выгнала, но и не приняла. Не хочет она знаться со мной. Думаешь, с тобой захочет?
— Ня знай. Тянеть мене сердце туды. К отцу родному ня тянетси, а вот к Зине… сходим, а?
Палаше не хотелось, чтобы Любаша расстраивалась, но как отказать сестре? В этот момент она вдруг услышала голос мужа — Иваныч бодро здоровался с Валей, которая возилась во дворе.
— А вот и мой муж!
— просияла Пелагея. — Айда знакомиться.
— Сереженька, ждем тебе со вчерась, — приговаривала Валя.
— Ждем, ждем! — подтвердила и Палаша, целуя мужа. — Ну как там Матвейка?
— Хорошо все, Палашенька. Зубки режутся, обычное дело. Я только до вечера, — смущаясь предупредил доктор. — Уйду часиков в восемь.
— Так темно уж будет, — ахнула Пелагея, даже не спрашивая, почему уйдет. Раз говорит — значит так надо.
— Ну ты ж обидишься, если раньше.
— Не обижусь, лучше уж посветлу. Ой, Иваныч. А вот сестра моя Любушка, — спохватилась Палаша, вдруг увидев с каким интересом и ожиданием смотрят друг на друга Сергей и Любаша.
— Здравия вам, дохтур, — поклонилась Любаша в пояс.
— И вам не хворать! — поклонился и Иваныч.
— Ну исть, исть давайтя. Пироги! — засуетилась Валя. — Я жа знай, што ня емши ты со вчерась. Кто ж тебе накормить? Да ты жа ня ешь, ежеля и кормять. Давай-ка! Айда!
— Сейчас, Валентина Степановна. Погодите. Да где ж муж ваш? — обратился Иваныч к Любаше. — Или без него приехали?
— Да как жа без яво-то? Тута он. И робяты усе наши, и тетка Фросинья. Усе мы приехамши.
— Да здесь он, Иваныч, здесь. У Тимохи заседают. Сам понимаешь. Баня и все остальное, — улыбнулась Пелагея.
— Так чего ж вы меня пирогами-то подчевать собрались? — подскочил Иваныч. — Там мужики парятся да самогон пьют. Эх, бабы…
Не успели женщины ахнуть, а Иваныч уж за калиткой оказался.
— Ну пущай, пущай, — опомнилась первой Валя. — Надо бы огурчиков им да пирогов. Варька стряпала аль нет? Ня знай.
— Ванюша! — крикнула Любаша. — А ну-ка, надоть отнесть харчей мужикам до деда Тимоши. Давай!
Время за разговорами да за посиделками пролетело быстро, но мысль навестить сестру Зинаиду Любашу не оставила, и за день до отъезда Люба вновь попросила Пелагею:
— Палашенька, ну хочь издаля поглядим.
И так умоляюще посмотрела на сестру, что та растаяла:
— Сейчас пойду спрошу у председателя подводу.
— Да зачем жа? Давай-ка на нашей. Я ужо у Федора спрошала. Казал, подвезеть нас.
Дети, услышав, что взрослые собираются ехать в другую деревню, заканючили, запросились:
— И нас возьмитя!
— И мы с вамя!
— Да куды ж вас? Мы и самя ня знай, куды и зачема.
Пелагея тоже была категорически против брать детей с собой. В прошлый раз Зинка ее чуть не вытолкала взашей. Но Палаша была одна — развернулась да уехала. А ехать такой большой компанией?
Настенька, будто поняв настрой матери, тоскливо протянула:
— Да зачем оно вам надо? Айда лучше на реку!
Ваня, который ловил каждое слово девчушки и не спускал с нее глаз с самой первой минуты, тут же поддержал:
— А ну, чавой придумали? Пущай Любаша с теткой Палашей самя едуть! На реку давайтя. Картошки печь. Дасть тетка Валя картохи-то нама?
— А пошто ня дать? — тут же подключилась и Валя. — Дасть канешна!
Палаша подмигнула дочке: спасибо, мол.
Настя тоже мигнула и предложила:
— Мам, а давай я сама схожу до председателя и попрошу лошадь?
— И я с тобой! — тут же вызвался Ваня.
— И мы! — заорали пацаны.
— Не надо! Не ходите. Дядька Федор отвезет, я дорогу покажу.
Зина жила недалеко, в деревне Соколиная — доехали за пару часов.
— Федь, останови-ка здесь, — попросила Пелагея, когда добрались до околицы: — Пешком зайдем в село, издалека сначала посмотрим. Хорошо бы никого не встретить по дороге, чтобы раньше времени не донесли.
Федор кивнул с пониманием и помог обеим женщинам сойти с телеги.
— От, Федька, связло жа тебе! Жена хромая досталаси…
— И еще и сестра ее вообше без ноги, — подхватила Палаша.
Обе женщины звонко рассмеялись.
— Ага! Таперича нас на руках таскать надоть!
— И чавой? И ничавой! Согласный я! — улыбнулся и Федор, подумав о том, какие же молодцы бабы: не ноют и не жалятся, а «ишшо и подсмеиваютси над собой. Добры бабы!»
— Ну что, сестрица! Пойдем?
— Пошли! — кивнула Любаша.
Шли медленно, навстречу попалась старушка, которая загодя остановилась и пристально смотрела на сестер, когда они поравнялись с ней, то начала креститься и шевелить губами: видимо, читала молитву.
— К кому? — вдруг спросила.
— Здравия вама, тетушка! — поклонилась Любаша.
Палаша тоже поздоровалась.
Бабка не ответила на приветствие, она выжидательно смотрела на сестер.
— К Зине мы, Прохора-кузнеца дочери.
— Ктой жа будяти вы ей? — продолжала допрос бабка.
— Сёстра мы ейныя! — поклонилась Любаша снова.
— Сёстра?! — бабка выставила вперед клюку и потрясла ею. — Да иде жа вы быля, лихоманкя хромыя? А? Када муж яе заболел да помяр? Када она сама померла!
— Помярла! — ахнули Люба и Пелагея в один голос.
— Помярла! — снова крикнула бабка. — Усе на мене лягло! Хорошо хочь Петрович помог кой-чем! А робят таперича куды ж дявать? Старыя я совсема. Упроголодь сядим.
— Так! Обожди, бабка! — взяла себя в руки Пелагея.
Собственно слез у нее никаких не было, она давно ничего не чувствовала к своим родственникам, а вот Любаша уже шмыгала носом да терла глаза.
— Обожди. Кличут тебе как? — Палаша принялась говорить на местном говоре, чтобы расположить старушку к себе.
— Бабка Матрена я. Чавой на мене усе свалиля? — бабка вытащила огромный грязный платок, шумно высморкалась, заплакала и принялась утирать слезы, запричитала: — Оне робята ж. Исть и исть бяз конца. А мене чавой самой надоть? Ничавой. Дасть Стешка сухарь, и усе. Мене хватить. А им…
— Обожди, тетка Матрена. А ну давай усе по порядку. А ишшо лучша — давай до хаты твоей. Посидим, поговорим.
Палаша пожалела, что не взяла гостинцев, а ведь Валя собрала корзину, положив туда пирогов, хлеба, яиц, сала. Да чего уж теперь вспоминать, а Вале сказала, махнув рукой:
— Выгонит она нас, как меня давеча. Хоть с корзиной, хоть без.
…— А есть ли у вас тута сельпо? — спохватилась Пелагея, у нее были с собой деньги.
— Как ня быть! — оживилась Матрена. — А чавой надоть?
— Пойдем, бабка Матрена, куплю тебе харчей, посидим погутарим, расскажешь усе. Будем ряшать вопрос.
Бабка пристально посмотрела на Палашу подслеповатыми глазами:
— А ня ты ли фельшерица из Высокова? Гляжу, знакома ты мене, ишть и ноги нету у тебе.
— Я, — кивнула Палаша.
— Таки была я у тебе! — вдруг обрадовалась и улыбнулась старушка. — Чай ня помнишь мене? Вот как раз таки и приходила про Зинку-то спрошать, чавой с ей делать.
— Не помню, — проговорила Пелагея.
Бабка махнула рукой:
— У тебе тама стока людей, рази ж усех упомнишь. Пошли у сельпо-то? — опомнилась бабка. — Ишть раздумала? — забеспокоилась она.
— Пошли, пошли. А чавой я тада сказала тебе про Зину?
— Ничавой. Казала, што сюды… ну туды, значать, к тебе яе нада. Казала мене: бабка, ня могу я без яе, без Зинки, значать, ничавой казать. От так. А Зинка-то вот на той неделе и преставилась.
— Как жа енто? Как жа енто? — тихонько приговаривала Любаша, прихрамывая следом за Пелагеей: — Ня успели! От жа горя какоя.
В сельпо Пелагея купила хлеба, крупы, сахара, мыла, постного масла — все, что попросила Матрена.
Ее маленький домишко виднелся по правую руку от сельпо. У забора стояли два мальчишки. Один постарше, и в нем Палаша сразу признала Кирьяна: тот в детстве был такой же, ну просто одно лицо. А второй, помладше, чем-то отдаленно напоминал кузнеца: смурное выражение лица и взгляд исподлобья.
Татьяна Алимова
Все части повести здесь⬇️⬇️⬇️
Прочитайте еще один рассказ ⬇️⬇️⬇️
Оступиться легко, а вот встать на путь истинный…
А еще легко осуждать. Но только тот, кто пройдет этот путь может осуждать ⬇️⬇️⬇️