Поздним августовским вечером молодая женщина в красном платье и босоножках поднялась на лесистый холм, возвышавшийся на окраине городка, раздвинула еловые лапы и вышла на поляну, посередине которой горел костер.
Крупный мужчина, сидевший у костра, поднял голову и сказал:
— Я тебя, Ленка, учуял за сто шагов. Ты что, духами умывалась?
— Здорово, Воронцов, - сказала Елена, опускаясь на корточки. - Греешься?
Он не ответил.
— Давно вернулся?
— Вчера.
— Чего ж не зашел, Андрей?
— А надо?
Она помолчала.
— Это правда, что тебя из тюрьмы отпустили?
— Правда.
— На войне был?
— Был.
— Говорят, тебя ранило...
— Было дело.
— И что теперь?
Он достал из куртки фляжку, глотнул, протянул женщине.
Она без колебаний сделала глоток и вернула фляжку.
— Не знаю, - сказал Андрей. - Где Вероника?
— В Мурманске. Вышла замуж, а детей мне оставила. Сказала, что поживет, оглядится и заберет. Вот уже третий год оглядывается.
— А ты что?
— Ну не бросать же их. Кате двенадцать, Оле семь — куда их? Никого у них нету, кроме меня.
— Замуж не вышла?
— Я-то? Кто ж меня возьмет с двумя хвостами. Да и вообще... это Вероника у нас — принцесса, а я как была Золушкой, так и осталась.
— Чего это Золушка? Ты не Золушка. У тебя ножки красивые — хоть с маслом ешь.
Она опустила голову.
— Как там оно было?
— В тюряге-то? Да ничего, везде люди живут.
— Я слыхала, ты прошения писал...
— Писал. Не помогло. Когда контракт предложили, думаю, ну вот — хоть так на свободу выйду. И вышел.
— На войну. Страшно было?
— По-разному, но да, страшно. Полтора года в штурмáх, три ранения, две контузии, два «Мужика», деньги, свобода...
— Что за мужики?
— Орден Мужества.
— Да ты герой.
— Герой с дырой. Голова до сих пор гудит. - Поднял левую руку. - И рука плохо слушается.
— Зато живой.
— Это да.
— Что дальше-то, Андрей? Вернулся — что теперь?
— Ну тут один мужик предложил шофером побатрачить — пойду, наверное.
— А в школу?
— Кто меня в школу возьмет после всего?
— Ты же нечаянно убил. Колька ведь сам на тебя напал — все знают, а ты защищался. Все знают, что Колька дурной, как напьется...
— Он трезвый был. - Помолчал. - Я тогда сказал Веронике, чтоб держала его покрепче, а то беда будет. Не удержала.
— Дай еще.
Он протянул ей фляжку.
— Боюсь спросить... - Выпила. - У вас с Вероникой было что?
— Не было. И не намечалось. Просто ей нравилось Кольку дразнить, вот и додразнилась. - Вздохнул. - Ну ладно, Колька мертвый, я живой, Вероника снова замужем, ты с чужими детьми...
— Племянницы — какие ж чужие?
— Не свои.
— Ну не бросать же их.
— На что живешь? Вероника что-нибудь присылает?
— Когда как, но помалу. А иногда и ничего. У нее ж новый ребенок родился. Сын. А я в продуктовом торгую. Терпимо. Только туалета нет. Летом еще ничего — рядом дом заброшенный, туда в кусты можно сбегать, а зимой ох... два раза циститом переболела...
— Цистит?
— Болезнь такая. Простудная.
Она встала, обошла костер, подбросила в огонь несколько веток.
— Значит, шофер...
Он кивнул.
Елена села рядом с ним, обхватив колени руками.
— А я ведь помню, как ты с дедом сюда ходил. Вы тут костер жгли, а я из кустов подсматривала...
— Подслушивала?
— Не, ничего не слышала. Просто смотрела, как вы сидите у костра. Дед водку пьет, а ты костер ворошишь. Мамка говорила, что у деда твоего такая привычка была — как случится что-нибудь, кто-нибудь помрет или еще что, так он — сюда. Разложит костер и сидит, молчит, смотрит на огонь... о чем вы говорили-то?
— Больше молчали, чем говорили. Ну или так, о каких-нибудь домашних делах. В общем, ни о чем. Дед же с войны без руки вернулся — плохо ему было. Он помаленьку выпивал, курил, а я костер поддерживал. Он вдруг говорит: «Дай-ка», ну я ему и дам какую-нибудь щепку или ветку, а он ее — в огонь, потом я что-нибудь подброшу, потом он... так и сидели... однажды он сказал: «Как город горит», и я подумал, что да, похоже... а последний раз мы с ним костер жгли, когда он уже, можно сказать, при смерти был — рак. Пришли сюда, разожгли и просидели молча часа, наверное, полтора, дождались, когда огонь погаснет, и домой пошли...
— И все?
— И все. Через неделю он помер.
— И ни о чем не говорили?
— Не говорили. Да и о чем?
— Ну не знаю... о жизни...
— Чего о ней говорить — ее жить приходится, раз уж не повезло...
— Как это — не повезло? Жить не повезло?
— Так дед говорил: «Жизнь не стоит того, чтобы ее проживать, но раз уж нам так не повезло, надо ее жить, жизнь эту». Сейчас вот я его вспоминаю чаще. Не знаю — почему. - Помолчал. - Я брошу ветку в огонь, потом он, потом опять я, вот и жизнь. Это — помню. А слова... что слова? Они только слова и есть.
— Если жизнь не стоит того, чтобы ее проживать, то что же тогда — в петлю?
Андрей пожал плечами, закурил, глотнул из фляжки.
— Будешь?
— Не, я уже пьяная... дай-ка...
Он дал ей сигарету, Елена затянулась.
— Надо же, с маслом...
— Ты о чем?
— Ты же сказал, что у меня ножки — хоть с маслом ешь.
— А.
— Так у тебя в самом деле ничего с Вероникой не было?
— Не было. Я ж за год до того женился, любил Любашу, на других не смотрел, думал, повезло...
— А она тебя бросила.
— Я уж давно ее не виню. Она молодая, красивая, горячая — зачем ей ждать меня восемь лет? И еще неизвестно, дождешься ли. Попросила — дал ей развод. Что теперь-то об этом вспоминать...
— Я тоже молодая, и ножки у меня с маслом...
— Ты пьяная, Ленка. - Он обнял ее за плечи. - Извини.
Андрей поворошил палкой костер — искры взлетели к верхушкам елей, черной массой обступавших поляну.
— Я ж этой дуре завидовала... - Елена поморщилась. - Дети, муж... а вдобавок из-за нее человека убили... роковая женщина... тебя к ней ревновала...
— Ревновала! Тебе тогда сколько было? Двенадцать? Тринадцать?
— Четырнадцать. А я уже хотела от тебя ребенка — представляешь?
— Да уж. Я был вдвое старше тебя...
Она положила голову на его плечо.
— Жизнь не заслуживает того, чтобы ее проживать... страшно, Андрей... а я в книжке читала, что любовь превозмогает все...
— Вергилия читала?
— Кого?
— Неважно.
— Как это — превозмогает?
— Пересиливает, побеждает...
— Пре-воз-мо-га-ет... а это какая звезда? Во-он там — какая?
— Не знаю.
— Ничего-то ты, Андрей, не знаешь. Ни-че-го.
Он поцеловал ее в душистые волосы на макушке.
— Наверное...
По темному небу вдруг прошла волна света — прошла и погасла.
— Ни-че-го, - пробормотала Елена. - Только ножки с маслом... - Помолчала. - Подбрось веточку в огонь, потом — я, потом снова ты, опять я... и так всю жизнь... всю жизнь...
Костер медленно угасал, но тепло все еще держалось в воздухе, в котором все явственнее чувствовались запахи осени, и последний свет слабо отражался на лицах мужчины, смотревшего на угли, и женщины, прижавшейся к нему, и ничего больше не было вокруг...
— Ни-че-го, - прошептал Андрей.