— Мы возле погоста живём, а ты пялишься на то, чего видеть не положено! — ругала меня бабушка.
Всё началось ещё в моём детстве, когда мы жили в небольшой деревне. Тогда я впервые осознала: лучше не приближаться к окну после наступления темноты. Стоило лишь случайно взглянуть наружу, и можно было увидеть то, что не предназначалось для живых.
Наш дом находился почти на самом краю деревни. Поселение было небольшим, вытянутым вдоль дороги, которая вела к старому кладбищу. Оно выглядело заброшенным, но всё ещё служило местом упокоения для людей из соседних сёл. За нашим домом стоял ещё один, затем дорога сворачивала, и спустя пару сотен метров начиналась кладбищенская ограда.
Родители всегда ложились спать рано — работа заставляла их вставать с первыми лучами солнца. А я, будучи ребёнком с неутомимой энергией, часто ворочалась в постели, не в силах уснуть. В одну из таких ночей я отправилась на кухню за водой. Проходя мимо окна, я невольно посмотрела на улицу.
Небо было ясным, а луна заливала всё своим холодным светом, отчётливо вырисовывая силуэт человека, неспешно идущего по дороге.
Меня охватило любопытство. Кто это может быть и зачем разгуливает по деревенской дороге среди ночи? Я придвинулась ближе к стеклу, пытаясь разглядеть незнакомца. И вдруг ощутила, что он тоже меня заметил.
Фигура остановилась, будто насторожилась. Затем начала медленно оглядываться по сторонам, словно что-то искала. В следующий миг она резко повернула голову в мою сторону.
Я моргнула — и в этот же момент осознала, что силуэт уже во дворе. Он приближался к окну, за которым я стояла.
В голове вспыхнула паника. Я сорвалась с места и кинулась в родительскую спальню. Забралась под одеяло, вжимаясь в кровать, боясь даже дышать. Ужас сковал меня настолько, что я не осмелилась выйти до самого рассвета, даже когда сильно захотелось в туалет.
Но детское сознание устроено странным образом — страхи быстро стираются из памяти, уступая место любопытству. Раз ничего не случилось, значит, всё в порядке. А если в следующий раз я увижу нечто ещё более загадочное?
И однажды увидела.
Ночь снова была ясной, луна освещала улицу серебристым светом. И снова я заметила эту фигуру – она брела по дороге в сторону кладбища. Я задержала на ней взгляд. В прошлый раз, когда я моргнула, она оказалась во дворе.
Сейчас я моргнула – и силуэт уже стоял прямо за окном.
Я увидела его лицо. Это был старик, но там, где должны были быть глаза, зияли тёмные провалы – глубокие, бездонные. Я смотрела в них, словно загипнотизированная, не в силах отвести взгляд.
А потом всё исчезло.
Когда я очнулась, то лежала в своей постели, охваченная жаром. Мама смачивала тряпку холодной водой и осторожно прикладывала её к моему лбу, а бабушка, сидя рядом, читала над мной молитвы. Болела я долго, состояние было тяжёлым.
Когда мне стало лучше, бабушка строго-настрого запретила мне выглядывать в окна ночью.
— Мы возле погоста живём, а ты пялишься на то, чего видеть не положено! В следующий раз я могу и не отшептать! — ругала она меня.
Прошло четыре года, и наша семья переехала в город. Бабушка осталась в деревне, а я, даже оказавшись в новом месте, продолжала избегать окон по ночам. Что-то внутри меня говорило – лучше не рисковать.
Однажды, когда мне было семнадцать, я засиделась допоздна, готовясь к экзамену. Мысли путались, глаза уставали, и, чтобы немного отвлечься, я подошла к окну, машинально взглянув во двор.
По пустынной улице шел одинокий человек.
«Ничего необычного», – равнодушно подумала я. В большом городе ночные прохожие – привычное дело.
Но вдруг фигура остановилась. Постояла несколько секунд, затем начала медленно оглядываться, словно что-то искала.
Меня пронзил леденящий страх. Это уже случалось со мной раньше.
Не дожидаясь, пока произойдет что-то ещё, я резко рванула шторы и больше не смела взглянуть наружу.
Позже, навестив бабушку, я рассказала ей об этом. Она долго молчала, потом тяжело вздохнула и сказала:
— Видно, мёртвые к тебе тянутся. Может, потому что ты их замечаешь.
С тех пор я стараюсь не смотреть в окна ночью. А если и слышу чьи-то шаги за окном, никогда не всматриваюсь. Вдруг это уже не совсем человек.