История вторая.
В молодости Анатолий всегда был душой любой компании. Друзей у него было не счесть. Смешные истории, анекдоты, цитаты из книг, афоризмы – на молодёжных посиделках из него это сыпалось не прекращаясь. Он играл на гитаре и неплохо пел. Девушки вились за ним, хотя внешности он был самой заурядной и одевался просто. Но вот был в нём какой-то огонёк.
Как-то раз на окраине города остановился цыганский табор, это было месяца за два-три, как его призвали в армию с осенним призывом. Тогда ходили упорные слухи, что в таборе есть старая цыганка, которая за небольшое вознаграждение гадает и предсказывает. Говорили, что она будто бы даже может увидеть судьбу человека, просто раз посмотрев на него. И многие тогда втихую ходили к ней с просьбой заглянуть в их будущее, и узнать, что готовит им судьба. Но были, конечно, и такие, которые ни во что такое не верили, махали на всё это рукой, называя это шарлатанством. Как раз к такой категории и относился Анатолий. Он был прагматиком и посмеивался, когда кто-то заговаривал на данную тему. Но Лёнька, его приятель, тоже призывник, хитрец, всё же, уговорил его вместе с ним сходить к цыганке, пообещав за это выставить две по «ноль-семь» Агдама.
Недолго думая, парни отправились в табор, по пути взяв кое-каких продуктов и конфет - гостинец для цыганки. Ребята выяснили, что денег она за свои услуги не брала. По дороге Анатолий, не переставая, подшучивал над приятелем: мол, нагадает тебе, Лёнь, цыганка – женишься и в армию не пойдёшь, а нам-то, пацанам, после дембеля надо ведь погулять ещё, а тебе не до этого будет – у тебя дети малые народятся, пелёнки будешь стирать! И задорно хохотал, хлопая товарища по плечу.
Стоял тёплый летний вечер, и солнце было в багровом закате. Верхушки деревьев на западе были, как в огне. Вокруг царили звенящая тишина и покой, нечувствовалось ни единого дуновения ветерка. Цыганский табор расположился лагерем на берегу реки. И река, будто бы повинуясь повелению этого тихого вечера, была совершенно недвижима, словно застыла во времени. Как в зеркале, в ней красиво отражался закат.
У большого костра, дым которого поднимался вертикально вверх, сидели люди и негромко переговаривались между собой. Тут же паслись стреноженные лошади, повсюду стояли телеги, брички и крытые кибитки, вокруг них друг за другом бегали чумазые ребятишки, где-то рядом кто-то, перебирая струны гитары, тихо пел. Чернявые цыганки занимались хозяйством – одна чистила картошку, другая у костра помешивала в котелке похлёбку, а ещё одна, совсем молоденькая, качала на руках ребёнка. Статный, молодой цыган в ярко-синей рубахе распрягал лошадь, звенел сбруей и пыхтел трубкой. Пахло сеном, табаком, лошадьми и свободой. Ребята впервые были в цыганском таборе, и всё увиденное напоминало им кадры из вышедшего в прошлом году кинофильма «Табор уходит в небо». После того, как выяснилось, зачем парни пришли в табор, бородатый цыган проводил их к одному из самых больших шалашей в таборе.
Лёнька вошёл к гадалке первым и через некоторое время вышел возбуждённый, но явно довольный. Следом туда же вошёл Анатолий. Но в отличие от своего приятеля, он от гадалки вышел сосредоточенный и хмурый. Настроение у него было совершенно противоположное, нежили с которым он пришёл. И как ни пытался Лёня разговорить его, Толя только отмахивался от друга со словами:
- Всё это полная ерунда и ересь, тоже мне - гадалка нашлась, в эти сказки только наивные дурачки верят, зря только ввязался…
Он быстро шагал в сторону города, а в голове у него по-прежнему, по странной иронии, весь день, навязчиво звучала старинная народная песня: «Цыганка гадала, цыганка гадала, за ручку брала…»
Он сплюнул:
— Вот ещё пристала-то, как на зло!
Вскоре эта история забылась, закружили житейские хлопоты. Толя со своими сверстниками ушёл в армию, отслужил, вернулся домой и устроился на завод "СОМ" сварщиком. Ведь до армии он отучился в профтехучилище и теперь осваивал профессию, и что, кстати, у него получалось весьма и весьма неплохо. За короткое время он стал одним из лучших сварщиков своего завода, попал на Доску почёта.
Любу он случайно встретил в одной из компаний, где он был в своём амплуа, он не замолкал: шутил, рассказывал анекдоты один за другим, играл на гитаре и пел. Познакомились, разговорились. Как оказалось Люба, окончив техникум, работала на том же заводе, что и он, только в плановом отделе. Она была девушкой жизнерадостной, простой и открытой, её искренне радовали обычные жизненные мелочи, которые многие не замечают. Толя это подметил… и «пропал». Да и Люба тоже сразу влюбилась в него. Они стали встречаться, а через полгода сыграли свадьбу. Глазом не успели моргнуть – и вот он Любу уже забирает из роддома, у них родился Генка.
Ну, а дальше…
Жили они как обычная советская семья, не богато и не бедно, но в какой-то момент Анатолий понял, что может больше, и переоборудовал свой гараж под мастерскую – стал подрабатывать сварным делом. И дело спорилось, работы было много. В начале 90-х Анатолий открыл уже полноценный сервис по кузовному ремонту автомобилей. Казалось бы – перспектива, деньги! Но, увы, в какой-то момент что-то сломалось. День и ночь он проводил в гараже и не редко с друзьями разной масти, бывало, устраивал там длительные загулы. Стал выпивать, иногда ночевал прямо в гараже. Люба старалась держать ситуацию под контролем, но тщетно, она нутром чувствовала, что её Толя скатывается вниз. Когда он пьяный разбил чужую машину и чудом, никого не угробив, сам остался жив, она устроила мужу серьёзный разговор. Тогда это немного отрезвило Анатолия, и он снова вошёл в колею. Опомнился, но ненадолго. Скандалы дома возобновились, а через некоторое время Толя вообще ушёл из дому к другой женщине. Для Любы это был удар. По сердцу словно бритвой полоснули. Она сразу как-то сникла. Когда-то яркая и жизнерадостная, она стала серенькой и незаметной. Раньше ходившая с гордо поднятой головой, сегодня она шла ссутулившись, будто бы её придавило. Было тяжело принять очевидное – тебя предали. Генка тоже сильно переживал уход отца, ведь он вслед за ним тянулся к технике и буквально заглядывал ему в рот, когда тот объяснял секреты своей профессии. Люба старалась всеми силами поддержать сына и переключить его внимание на что-то другое. С ним она и сама забывалась на время, а ночи напролёт подушка терпеливо принимала её горькие слёзы.
Но случилось так, что Толя вернулся в семью. Пришёл и сказал, что совсем завязал с пьянкой и никто ему больше не нужен, кроме них, и просит простить его, дурака. В ноги к жене с сыном упал. И Люба простила, переломила себя и простила. Потому что любила.
На протяжении десятка лет в семье была настоящая идиллия, всё худое ушло, забылось, жизнь вошла в спокойное русло. Они купили домик с садом на берегу Дона. В мастерской уТоли отбоя от клиентов не было – сервис процветал. Генка успешно поступил в институт и с отличием закончил его. Но в какой-томомент словно кто-то внезапно переключил тумблер в другое положение. Всё снова и снова стало повторяться по прежнему сценарию: в гараже у Толи гуляли день и ночь, дым стоял коромыслом, компании менялись, а дело его понемногу загибалось. Люба опять, как могла, пыталась всё сохранить, но нет, бесполезно – как сглазили. И как итог: Анатолий опять собрался и ушёл к другой.
Раны на сердце вновь были вскрыты и кровоточили. Но на этот раз Люба стойко снесла удар, и сама себе пообещала, что теперь на порог дома его никогда не пустит. Сын Генка жил в другом городе и уже обзавёлся своей семьёй, стал совсем взрослым мужчиной, и всё равно переживал, как малец, – как-никак отец был для него авторитетом, и мать жалко.
Со временем Люба воспряла, и в её глазах появился живой огонёк, а с лица наконец-то сошла тень. Она старалась всё забыть. А время от времени случались предложения от одиноких мужчин создать семью, и даже были интересные варианты, но как-то не сложилось. Она просто не смогла переступить ту незримую черту, за которой скрывалась неизвестность, откуда ей кто-то шептал: - Не делай этого.
В следующий раз гром прогремел уже над головой Анатолия. Ему было далеко за пятьдесят, когда его сразил инсульт. За то недолгое время, что он жил в другой семье, эта, так называемая новая «семья», пока он пребывал во хмелю, высосала из него всё: имущество, деньги, даже пытались подмять под себя его сервис, который находился в полном упадке. А теперь, когда он стал не нужен, его определили в центр реабилитации для инсультников и попросту бросили там умирать. Забыли, как будто бы его и не было вовсе.
Люба, узнав об этом, сразу поехала туда и стала ухаживать за больным Анатолием. Что у неё было тогда в душе, одному Богу известно. С её приходом мало по малу дела у него пошли на поправку. Прогресс был явным: речь восстановилась полностью, чувствительность конечностей тоже, плохо работала только одна рука и нога, но тем не менее с палочкой Толя мог вполне нормально передвигаться. Как сказал при выписке лечащий врач-невролог, если бы не забота и уход Любы, больной этот мог бы совсем не выкарабкаться.
Люба забрала Толю домой, и уже там помогала ему восстанавливаться, проводя необходимую терапию в домашних условиях.
Прошло несколько месяцев. Стоял тёплый солнечный летний день. Поспела вишня, и Люба с соседской девчушкой лет двенадцати обрывали с дерева крупные тёмно-красные плоды на заднем дворе их дома, где росли фруктовые деревья и цветы, много цветов – страсть Любы. Переносной радиоприёмник висел на ветке тут же рядом, развлекал песнями и рассказывал новости. Толя тихо сидел на скамейке неподалёку, ковырял своей палкой прошлогоднюю листву и наблюдал, как ведёрко у девчонок наполняется вишней. Он уже не был похож на тот полутруп, каким его стала выхаживать Люба, на щеках появился румянец, каждое утро он делал специальную гимнастику, и бодро ходил с палочкой по огороду вдоль грядок, контролировал всходы картошки, огурцов и морковки.
Люба через плечо обратилась к нему:
- Вчера вечером Генка звонил. Они скоро к нам все вместе собираются в гости. Отпуск у них. Ребятишки на речку просятся, а он по рыбалке соскучился.
- Что значит – в гости? Они же свои! Это и их дом тоже. Люб, позвони, скажи, что мы их всегда очень ждём. Привет передай. А я с ним тоже на рыбалку попрошусь. Гена – он тот ещё, знаю, ворчать будет. Ну, а я уж как-нибудь, как-нибудь... На ужин-то нам авось наловим! – отозвался Толя.
Он улыбался, и было явно видно, что он рад этой новости.
И вдруг Анатолий, прислушавшись, услыхал, как из радиоприёмника голос Жанны Бичевской красиво выводил: «Цыганка гадала, цыганка гадала, цыганка гадала, за ручку брала…» Перед глазами живой картинкой предстал тот самый день, когда они с приятелем Лёнькой пришли в цыганский табор к гадалке: вот он входит в полумрак шалаша. Там, на небольшом топчане, сидит старая цыганка, её седые волосы растрёпаны, она курит папиросу, и дым завитушками клубится вокруг. Ни каких карт, ни амулетов, ничего такого там в помине нет. Она просто смотрит на него, не мигая, своими черными, как ночь, глазами, будто бы заглядывает к нему в самое сердце, дымит папироской и, растягивая слова, говорит:
- …когда в жизни твоей замаячит закат, будешь ты, чаворо, как в раю, и ангелы вокруг тебя будут. Но изнутри будет нещадно печь тебя адский пламень, ой, жарко печь будет, нестерпимо. За всё придётся заплатить, за всё! За все слёзы и боль, много их будет, и всё ты принесёшь. Ты! Плохо будет тебе, ой как плохо. Только она одна не отвернётся, не бросит, закроет тебя крылом своим. Слышишь? Шунэса?! Только она одна! Запомни парень, нет больше таких на свете. Нанэ ада вавир прэ свето! А теперь уходи! Джадурр тэрно мануш! Больше ничего не скажу тебе, гаджо. Уходи!..
Как-то разом ему стало всё ясно. В один миг. Это как в карточной игре: партнёр вдруг ни с того ни с сего раскрывает тебе свои карты и дальше становится ясен исход игры. Анатолий сидел бледный и смотрел в одну точку, широко раскрыв глаза. Вот оно, вот оно! В одно мгновение с его глаз вдруг словно пелена спала, как с клетки попугая снимают покрывало и перед ним вдруг предстаёт мир в полной его красе. А он и есть такой попугай! До него вдруг дошло осмысление, переоценка всей его никчёмной жизни. За секунду. Дурак! По щекам его текли слёзы, и он сквозь них смотрел на Любу. Что он натворил? Его сердце, казалось, разрываясь, сейчас выскочит наружу. Да он ногтя её не стоит, сволочь! Даже рядом быть не достоит, мерзавец. Свинья, он же всю жизнь испоганил ей. Как он так мог, как? Лучше бы он сдох тогда! Как теперь жить, вернее доживать с этим??? Да она же… она - для него ВСЁ! Только она одна не бросила. Выходила!
Он, вздрагивая всем телом, плакал навзрыд, а Люба, подбежав, никак не могла понять, чем вызвана в нём такая перемена:
- Толя, Толя, что случилось? Что с тобой, ты чего так разволновался? У тебя болит что-то?..
Она суетилась вокруг него, вытирала ему лицо, пыталась заглянуть в глаза, а он, отбросив палку, обнимал её здоровой рукой, не останавливаясь, шептал и шептал: - Прости… Прости… Прости…