Из воспоминаний Ивана Арсеньевича Митропольского
Несмотря на тяжелую для солдат службу в "николаевское время", они сохраняли о Государе благоговейную, чисто сыновнюю память. В этом я убедился, служа врачом в Николаевской Измайловской богадельне. С призреваемыми в ней солдатами я жил дружно, и они не стеснялись меня, продолжая беседы между собой, когда я подсаживался к ним в палатах или в парке при богадельне.
Интересного было много в задушевных беседах, этих видавших виды, и чего-чего не испытавших и не отведавших, 80-летних слепых и изувеченных стариков, спокойно ожидавших перевода в "пятое отделение": так они называли кладбище.
Всех отделений или рот, с особым фельдфебелем в каждой, разделённых на комнаты или палаты, в богадельне 4. По мере одряхления или вообще по неспособности к легким домашним работам, полагающимся по уставу богадельни, призреваемые переводились в "четвертое отделение", для которого ни работ, ни дневальства уже не полагалось.
Старый, искалеченный призреваемый солдат рассказывал товарищам, как он попал в богадельню.
"Погнали нас под Севастополь, - говорил он, - Государь Николай Павлович провожал нас, приехал попрощаться, что-то грустный такой.
- Смотрите, ребята, служите верой и правдой.
- Слушаем, - кричим: -рады стараться, Ваше Императорское Величество.
- Вы у меня молодцы, так и будьте молодцами, не осрамитесь.
Мы: - Ура! Машет рукою, затихли. - Помните, - говорит, - что я вас не покину, не оставлю. А теперь с Богом!
Мы опять: - Ура! Ну, и "пошли спехом, да со смехом", хоть по сю пору было и не до смеху. Пришли под Севастополь. Тут в скорости чикнуло меня пулей в это и в это место (рассказчик указал на раненые руку и ногу). Лежу я после этого в госпитале и уже поправляться стал, хожу на костыле. Ни руки, ни ноги не отрезали, дай им Бог здоровья, докторам, только косточки оттуда повыбрали.
Но совсем исправить - не исправили: знать нельзя было. "С костылем в чистую, говорят, пойдешь".
Ну, думаю, в чистую, так в чистую, коль не гожусь для царской службы. Царь не оставит! Дома-то у меня своих никого не было. Ну-с, маячу я в госпитале, отставки этой поджидаю; вдруг, бац, вбегает раз в палату фельдшер не в себе: "Скончался, - кричит, - Государь Николай Павлович, - приказал долго жить".
Не верим; может ли это статься, с чего? Однако верить пришлось; правда, оказалась. Всех нас, что были в палате, слеза прошибла; да и во всем госпитале, чай, тоже. На панихиде иные, не хуже баб ревели. "Вот, думаю, сказал, не покину, а покинул. Божья воля! Видно, придется Христовым именем пропитываться".
Приплелся я, долго ли коротко ли, много ли мало ли тащился, на родную сторонушку, в Тульскую губернию. Живу, перебиваюсь кое-как, дела себе какого ни на есть ищу. А какое дело? Рукомесла за мною никакого не водилось, рука не владеет; а нога эта, будь ей пусто, к погоде иной раз так заблажит, что лучше бы ее совсем не было. Но Бог не без милости. Навернулся добрый человек из господ. Разговорились мы, рыбешку на реке вместе удили.
- Да ты что же, - говорит, - зеваешь? Ступай в Москву: там вам покойный Государь место устроил. Рассказал мне, что и как, про богадельню-то эту. Утрёшком ранехонько я и заковылял в Москву. Тут что, рукой подать! Пришел, объявляю, и милости просим, без разговоров: тогда просторно было. Живи, не тужи, да за царя Богу молись.
Так вот он, какой был, закончил рассказчик. Сказал, не покину, и не покинул: сам помер, а нас не оставил. Твердый на своем слове Государь был! - подтвердили слушатели и все, вместе с рассказчиком, сняли фуражки и перекрестились: Дай ему Бог царство небесное!
От призреваемых же солдат я слышал еще рассказ о покойном Государе; не знаю только, каким путем этот рассказ дошел до них. Правда, что я застал в богадельне инвалидов, живших в ней со дня ее открытия; но не знаю, сколько раз посещал ее Николай Павлович, бывал ли в ней тогда, когда она была населена уже призреваемыми.
Известно, что "холостой корпус" в богадельне построен по плану архитектора Тона (Константин Андреевич). Южная стена храма тогда несколько осела; по этой причине, для поддержки здания, и были сделаны пристройки, назначенные для инвалидов. Боковые пристройки выше задней и имеют крышу на одной высоте с церковной; до верхних этажей в них более 50 ступенек.
В одно из своих посещений, Государь осматривал богадельню в сопровождении Тона. Войдя и спустившись по двум лестницам и поднимаясь на третью (каждая из пристроек имеет отдельный вход), Государь заметил, что Тон устал и запыхался, и приказал принести стул, чтобы сесть. Принесены были на площадку, при повороте лестницы, стулья или табуреты. Государь сам сел, приказал сесть и Тону.
Когда этот отдохнул, Государь сказал ему: - Тон, мы с тобою дураки; забыли, что по этим лестницам придется лазить старикам. Дело было непоправимое, и Тону ничего не оставалось, как воспользоваться наглядным, преподанным ему Государем, уроком, т. е. устроить на площадках лестниц скамейки для отдыха.
Система солдатского обучения в Николаевское время сводилась главным образом к развитию в солдате "автоматизма". Этот автоматизм и теперь не выброшен совершенно из военного воспитания солдата ни в одной армии, да и не может быть выброшен, если желают иметь армию дисциплинированную. Вместе с тем, никогда не будет дозволено солдату "рассуждать", потому что рассуждение мешает автоматизму, который создает повиновение, составляющее основу дисциплины.
Существует рассказ о фельдъегере, привезшем Государю депеши и тотчас же заснувшем, от утомления и продолжительной бессонницы, таким мертвым сном, что его никак не могли растолкать и разбудить. Государь взял это на себя и разбудил спящего теми словами, какими старосты на станциях докладывают фельдъегерям о лошадях.
- Ваше благородие, - крикнул ему на ухо Государь, - лошади готовы.
- А? Едем! - тотчас же проснулся и вскочил фельдъегерь.
Рассказывают о подобном же случае в Петербургской медицинской академии, где, в клиниках, главный врач со всеми сопровождавшими его чинами очутился "в плену" у помешанного солдата. В дверях палаты, в которую вошел доктор для осмотра больных и из которой не было другого выхода, помешанный стал с тяжелой оловянной кружкой в руке, не дозволяя никому идти.
Из такого положения вывел и себя, и других находчивый ординатор. Он направился к помешанному смелым, начальническим шагом и скомандовал: "Смирно, руки по швам!". Не без придачи, конечно, крепких словечек. Тот моментально вытянулся, став во фрунт. Кружка отнята была у него беспрепятственно, и заключенные вышли из своей западни благополучно.
Следовательно, привычные стимулы для привычных действий остаются действительными и у помешанных.
Генерал N., задумав переучивать и перевоспитывать семидесятилетнюю команду свою, имел в составе ее и помешанных и еще более слабоумных от старости. Справляться с такими субъектами и мне стоило немалых хлопот.
Один, например, поставил себя на часы пред портретом Государя Николая Павловича, воображая, что охраняет его особу, и в течение определенного времени расхаживал перед ним, как настоящий часовой, пока не наступала воображаемая смена. Так продолжалось несколько дней, в которые он по нескольку раз "ставил себя на часы", и не было никакой возможности принудить этого "добровольного часового" оставить свой пост ранее, одному ему, известного срока.
Наконец, эта безвредная и в начале потешавшая товарищей проделка больного всем надоела; тогда сказали о ней мне. Наказав дать мне знать, когда помешанный станет на часы, я пришел к нему, проделал по уставу смену и объявил, что "Его Величество Государь Император повелел этот пост снять и караулов к нему не наряжать". Помешанный больше на часы не становился.
Слушая задушевные беседы Измайловских инвалидов об этом житье, богатом жестокостями, несправедливостями и обидами, я тем не менее никогда не замечал у беседующих ни злобы, ни ненависти, ни других нехороших чувств.
Всегда, напротив, как-то происходило, что в рассказах, после какого-нибудь случая "с темным характером", вдруг являлась "в светлом изображении личность покойного Государя", возбуждавшая в стариках-солдатах умиление и восторг или простым, добрым и милостивым словом, или поступком высокой справедливости и милости, или царственною доблестью.
Однажды я сказал старикам, после одного тяжёлого, услышанного от них рассказа: теперь ничего этого уже нет; солдату легко служить стало.
Легче-то легче, что про это говорить: только в наше время лучше было. Ну?! Служба была настоящая, ваше превосходительство (в такой чин произвели меня инвалиды и упорно продолжали величать им, несмотря на мои резоны, что так не годится). Командиры, случалось, обижали; да где худых людей нет?
Зато попадались и такие, каких теперь и в заводе нет, да и не будет. Разговаривают, правда, много, только дела что-то не видать. Ишь кличку дали: "Солдатик, да солдатик!". Оловянные, знать, и солдаты-то стали теперь! И старик с пренебрежением плюнул.
Бывало, - продолжал он, - сдадут тебя, лоб забреют, матушка там и все прочие повоют, как над покойником. И впрямь, ты и есть покойник: "Божьим да Царским стал!". Ну, и знаешь, что при своем деле состоишь.
Для "николаевского солдата", царь, все одно, что отец с матерью. Заслышим бывало смотр: у всех одна заботушка, как бы царя порадовать, не огорчить чем. Приедет, Николай-то Павлович, точно солнышко объявится. Поздоровается, голос-то один чего стоил: так на душе у тебя и заиграет! Знакомого солдата встретит, увидит, по имени назовет, обласкает... Э, да что вспоминать? Лучше прежде было!
Другие публикации:
- Духовное завещание государя императора Николая Павловича (4 мая 1844 г., в день Вознесения, под Своей подписью)