Помню, что в юности я воспринимала роман В.Набокова "Приглашение на казнь", как манифест свободы для любого художника, любого неотмирного Цинцинната Ц., странного, неудобного, "непрозрачного" для сферы мещанской упорядоченности, мещанского тяжеловесного благополучия.
Очень остро переживала этот роман, последние дни главного героя в камере крепости, последние унизительные испытания и кошмарные предательства (когда даже образ девочки-спасительницы становится угрожающим и фальшивым), я воспринимала (несмотря на явный символический подтекст), точно так же, как тошнотворный ужас рассказа В.Гюго "Последний день приговоренного к смерти".
Изменилось ли что-то с годами в восприятии? Пожалуй, что нет (для меня это редкая ситуация). Я не начала видеть в этом романе исключительно гимн антитоталитаризма, наоборот, лишь сильнее укрепилась в том первом инутитивном прочтении. Правда, теперь я чувствую себя гораздо плотнее связанной с материальным миром, нежели это было в прекрасной острочувствующей ночные звездные ветры инаковости юности. Теперь тот самый мещанский уют и благополучие, которые я искренне презирала, стали вдруг важны, потому как тело поизносилось, а душа, и так от природы пугливая, полюбила прятаться в личном пространстве, где обретает смысл слово "дом" в булгаковском понимании, как место размышлений и творчества, как прибежище.
Мотив отчуждённости художники или вообще художественной натуры от мира пошлой ( в чеховском понимании) обыденности один из ведущих в творчестве В.Набокова. Для писателя очень важна дистанция между личностью и социумом, возможность иметь свое вИдение мира, не детерменированное социальными устоями, запретами и политическими катаклизмами. Таков неудобный и непокорный Цинциннат Ц., таков гроссмейстер Лужин, да и многие герои произведений Набокова, все они так или иначе убегают от мира, ищут свои личные "покой и волю".
Возможно, это связано с трагическими обстоятельствами эмиграции, вынужденной необходимостью постоянно публично обозначать свои приоритеты, политическую позицию, жизненный выбор. Набоков постоянно желал максимально дистанцироваться от политики (хотя имел свои взгляды на социально-политические процессы), в этом он чем-то схож с И.Бродским, более поздним знаменитым эмигрантом, тоже творившем на двух языках. При знакомстве с воспоминаниями и Набокове (например, З. Шаховской) возникает впечатление, что мир, погруженный в хаос социальных реформ доставлял ему почти физическую боль (несмотря на внешне спокойные и часто скептические реакции). Бегство из России стало бегством от детского мира, детского рая первых художественных впечатлений. И романтическое отчуждение странника осталось с писателем навсегда. Может быть, поэтому идея героя, который догадывается об иллюзорности окружающего его мира, была совершенно естественной для писателя.
Главный герой романа "Приглашение на казнь" хрупкий, невысокий, робкий и тихий Цинциннат Ц. становится угрозой для общества. Угрозой столь серьезной, что ему предстоит смертная казнь. Почему? Он непрозрачен... Что же такое "непрозрачность"? Возможно, это то самое личное, глубоко индивидуалистическое начало, которое неприемлемо для коллективистского сознания. Оно именуется в романе "гносеологическая гнусность", то есть непознаваемость. Да, единственная вина Цинцинната -- непознаваемость для остальных (а это, ох, как бесит любой усредненный человеческий муравейник). Он не умеет быть "своим" и понятным для окружаещего социума, он вызывает отвращение и страх, уже с детских лет. И за это он приговорен к смертной казни через отрубание головы.
В самом сердце романа есть момент, когда пишущий в камере записки, размышления Цинциннат вспоминает тот миг, когда он стал совершенно чужероден окружающей его действительности. Это было в раннем детстве, когда на зов учителя, стоящего под окнами школы мальчик задумчиво "выходит" прямо с подоконника в солнечный, теплый воздух, шагая по этому воздух, как по тверди.
Он не только индивидуалист, он даже физически инороден, он живет по другим законам бытия, которое точно не определяет его сознание. Дневник, вернее отрывочные записи мыслей Цинцинната, вполне можно назвать высокохудожественными текстами, именно они раскрывают его внутреннюю сущность, его настоящие ценности, его видение мира.
"С тех пор как помню себя, — а помню себя с беззаконной зоркостью, — собственный сообщник, который слишком много знает о себе, а потому опасен, а потому… Я исхожу из такого жгучего мрака, таким вьюсь волчком, с такой толкающей силой, пылом, — что до сих пор ощущаю (порою во сне, порою погружаясь в очень горячую воду) тот исконный мой трепет, первый ожег, пружину моего я. Как я выскочил, — скользкий, голый! Да, из области, другим заказанной и недоступной, да, я кое-что знаю, да… но даже теперь, когда все равно кончено, даже теперь — Боюсь ли кого соблазнить? Или ничего не получится из того, что хочу рассказать, а лишь останутся черные трупы удавленных слов, как висельники… вечерние очерки глаголей, воронье…"
Реальность для Цинцинната лишь клетка, место, где надо постоянно прилагать титанические усилия, чтобы казаться "прозрачным", с детства он оттачивает эту технику, но все равно, его вычисляют, все равно он боится покинуть основную тягостную, мучительную, но привычную форму существования.
«Какое недоразумение!» — сказал Цинциннат и вдруг рассмеялся. Он встал, снял халат, ермолку, туфли. Снял полотняные штаны и рубашку. Снял, как парик, голову, снял ключицы, как ремни, снял грудную клетку, как кольчугу. Снял бедра, снял ноги, снял и бросил руки, как рукавицы, в угол. То, что оставалось от него, постепенно рассеялось, едва окрасив воздух. Цинциннат сперва просто наслаждался прохладой; затем, окунувшись совсем в свою тайную среду, он в ней вольно и весело
Грянул железный гром засова, и Цинциннат мгновенно оброс всем тем, что сбросил, вплоть до ермолки."
Конечно, самым простым толкованием удивительных особенностей Цинцинната будет считать его инородность и непрозрачность (как и умение ходить по воздуху и избавляться от физической оболочки) просто метафорой неуёмной творческой фантазии художника (в том, что Цинциннат художник, сомневаться не приходиться). Но, где та тончайшая грань, когда метафора перестает быть метафорой?
Самое ценное, что Цинциннат оставляет этой тягостной для него жизни — это воспоминание о своей любви к жене, оно болит в его сердце как рана, вечерние прогулки в Эдеме юности — Тамариных Садах ( аллюзии к Лермонтову) хоть немного освещают ту убогую реальность заключения, в которую он погружен.
Может быть, именно эти воспоминания держат Цинцинната на привязи у кукольной реальности, не позволяя его второй сущности ( которая часто совершает действия совершенно несогласованные с основной ) просто вырваться из оков "тут", которое ограничивает не хуже толстых стен крепости.
"Тупое «тут», подпертое и запертое четою «твердо», темная тюрьма, в которую заключен неуемно воющий ужас, держит меня и теснит."
Все, кроме Цинцинната персонажи романа отчасти или полностью карикатурны, это куклы, скроенные из лоскутков какого-то очень узнаваемого материала, довольно быстро читатель видит аллюзии на русскую классику (не всегда удачные). Яркий пример -- директор тюрьмы Родриг Иванович, адвокат Роман Виссарионович (!) и сторож Родион. Это явные отсылки к образу Раскольникова, только карикатурно искаженные. Толстый неопрятный палач носит имя Пьер (Безухов?), похожая на черного бархатного паука морально нестойкая жена Цинцинната с глупыми карими глазами -- Марфинька (отдаленно напоминающая героиню романа "Обрыв" Гончарова), и т.п. Да и сам паук (живущий в углу камеры и подкармливаемый стражником Родионом) явно заглянул не только из поэмы Байрона, но и из страшных символов Достоевского. Эта легкая ненавязчивая окарикатуренная классика сквозит и в деятельности Цинцинната до его заключения в крепость:
"Работая в мастерской, он долго бился над затейливыми пустяками, занимался изготовлением мягких кукол для школьниц, — тут был и маленький волосатый Пушкин в бекеше, и похожий на крысу Гоголь в цветистом жилете, и старичок Толстой, толстоносенький, в зипуне, и множество других, например: застегнутый на все пуговки Добролюбов в очках без стекол."
Похоже, что в системе мировоззрения Набокова переосмысление (не всегда почтительное) старого основания, монолитной платформы русской литературы, необходимое для художника занятие.
Аллюзии к библейским сюжетам (хождение по вооздуху, как по воде и пр.), предлагаемые некоторыми исследователями для трактовки образа Цинцинната, кажутся мне несколько притянутыми, надуманными. Это не христоподобный герой, скорее он некое светоносное странное легкое существо, тропическая яркая рыбка попавшая в заросший тиной пруд, где раньше не было никого красивее головастиков. Недаром в конце романа возникает образ ночной огромной бабочки, залетевшей в темницу узника, бабочки прекрасной, нездешенй, неуловимой, бабочки, которую не удалось убить любителю пауков сторожу Родиону.
Цинциннату нужен другой мир, мир, где его сущность полетит свободно и легко над погасающими в сумерках лентами рек и бесконечными садами любви и свободы. Надо сделать шаг, надо выйти из оков удушаещего страха перед насильниками, для которых "кротость узника-- главное украшение темницы".
Роман Набокова -- это не только и не столько рассказ об ужасах тоталитаризма, это вечная история художника, творца, не вписывающегося в рамки привычного усредненного мира. Даже, если бы не было никогда тоталитарных режимов, всегда находились бы Цинциннаты, которых общество казнит, если не буквально, то опосредованно, своим полным и безоговорочным неприятием.
И вот, карикатурный палач везет обмирающего от ужаса Цинцинната на плаху, везет в мареве плебейского восторга, сочащегося из всех окон, с порогов всех домов города, восторга готовых к зрелищу обывателей
Но в последний момент жизни истинный Цинциннат, наконец, порывает с привычным своим видом и обликом, сбрасывает его, уже без страха и сожалений, а мир уступает его смелости. Такая, казалось бы, несокрушимая реальность насилия рушится, тает, превращается в мусорный ветер, влекущий в овраги бессильных кукол.
А Цинциннат, существо с птичьим звонким именем, идет к тем, кто подобен ему.
Друзья, пишите свои мысли, ставьте лайки. Буду очень благодарна!
Большая просьба не использовать материалы статей без согласия автора.