«Предсмертных Судорог» не стало и мы остались без репточки. Крон занялся своими делами, а мы с Борькой продолжали репетировать у меня дома. Он напел мне на компьютер несколько своих песен, я сидел дома и придумывал басовые партии. Я решил принципиально не интересоваться у Борьки, в какой тональности песня, какие в ней аккорды, подбирая её самостоятельно на слух. Это давало мне два плюса – собственно развитие слуха и отсутствие рамок, заложенных знанием «квадрата» гармонии. Поэтому, как потом выяснилось, в некоторых песнях я играл в параллельной тональности, несколько иные ноты, чем тоника текущего аккорда, чем расширял музыкальную палитру наших песен. Сложилась некая программа и я решил, что для поиска музыкантов неплохо было бы иметь демо-запись. Пригласил Крона и он, вооружившись мышкой, увлеченно нарисовал в Кейкволке партию ударных.
Наличие компьютера позволило без потерь качества делать многодорожечную запись. Я записал несколько песен и мне очень понравилось компьютерное качество звука, несмотря на то, что всё писалось просто в линию. Я научился пользоваться сторонней программой-шумодавом и на выходе получал почти идеальное чистое звучание. Ну и звуковая карта была не самая дешёвая, да. Теперь я сам справлялся с тем, чтобы записать Борю или себя самого, да и в компьютере и программах разбирался лучше, потому что в то время из всех моих друзей компьютер был только у меня. Для нашего Курта, как звукооператора, это стало приговором. Технический прогресс заставил ещё одного из наших навсегда закончить игру в музыкантов.
Ковыряясь в компьютере, я вспомнил слова своей учительницы по английскому — Лилии Габитовны:
— Учите английский! Скоро всё будет с компьютерами, а там нужно знание английского!
Естественно, тогда, в недалёком от времени повествования 1985-87 годах, мы лишь посмеивались и воспринимали её слова как бред — ну какие такие компьютеры, ещё про космические корабли на Марс нам расскажите, а оно вона как обернулося.
Действительно, всё было на английском в этом Кейкволке (программа CakeWalk 6.0 для записи музыки) и мне приходилось сидеть со словарём на коленках, набираясь технических терминов. Что-то узнавал методом тыка, запоминая, как называется эта функция на инглише, а потом я ж старый (ха-ха) битломан и мне было интересно, о чём поют мои кумиры. В общем, компьютер и Битлз — отличная школа английского. Со временем я с удивлением понял, что стал понимать английский без словаря, ну почти. И это учитывая тот момент, что в школе, уча английский, я его не знал вовсе.
Дело было ещё в 4м классе, когда начинался иностранный. В начале учебного года у меня всё было хорошо, но потом я на месяц загремел в больницу, выписался, пришёл в класс и понял, что мои одноклассники за это время ушли далеко вперёд, что выучили новые слова, правила, а я сижу и хлопаю глазами, и кроме набивших всем оскомину "father, mother, sister, brother" или "London the capital of Great Britain" я ничего не знаю. Лилия Габитовна, видя такое отставание, решила меня подтянуть и среди прочих неуспевающих я стал ходить на "нулевой урок". То есть не к 14:00, как вся вторая смена, а к 13:00, чтобы сидеть и зубрить английский.
Я пришёл на первое занятие, учительница дала мне прочитать вслух текст. Сижу, читаю. Она говорит:
— Хм… А зачем я тебе сказала ходить на дополнительные? У тебя хорошее произношение… Так, можешь не посещать нулевой урок.
Я выпорхнул из класса, как воробей из клетки. Лилия Габитовна не знала, что читать-то я читаю, эти правила, как сочетаются буковки и какие звуки надо издавать я знал. Моя беда заключалась в том, что я читал, но ни слова не понимал! Ну а что нужно 10-летнему пацану? Конечно, свобода! Вот так я и проучился до конца, ничего не понимая по-английски!
Но вернёмся к лету 1998 года.
Боря устроился работать в ветеринарной лавке в своём же районе и торговал кормом, ошейниками, поилками и прочим домашне-животным скарбом. На заводе у меня дела пошли совсем плохо, ввели неполную рабочую неделю. Я приходил к Боре в лавку и мы втихаря пили пиво под прилавком. Боря оказался ещё бóльшим панком, чем я и в качестве закуски предложил мне сухой кошачий корм из повреждённой упаковки, который сам с удовольствием поглощал.
В нашей лаборатории на заводе ввели трёхдневный график, кто-то выходил в понедельник-вторник-среду, кто-то иначе, чтобы хоть один наладчик был на рабочем месте. Естественно, зарплата упала, работать на заводе становилось всё менее и менее интересно.
Мои родители на всё лето уехали на дачу, оба на пенсии, а там свежий воздух, грядки. Примерно раз в неделю они приезжали, привозя различный урожай. Боря бывал у меня теперь почти каждый день и у нас уже сложился традиционный обед — я рубил салат из огурцов и помидоров, коими была завалена вся кухня, заправляя всё это дело "соусом" из подсолнечного масла и уксуса, а Бо варил макароны и изредка туда добавлялся какой-нибудь фарш, но обычно просто макароны и всё. Мы очень сдружились и проводили вместе кучу времени, бренча на гитарах, оттачивая какие-то партии.
- Представляешь, прихожу в поликлинику недавно. - Начал он рассказ, уплетая макароны. - Захожу в кабинет, там две врачихи сидят, бабульки почти. Фамилия? - Спрашивают.
- Бородулин, говорю. Слышу, они между собой что-то на башкирском, а там Бородулла мне послышалось. Поворачиваются ко мне и по-башкирски что-то спрашивают. Извините, не понимаю, говорю. Они - "эээ, ках тах, ратнóй язык не знаешь". Я знаю родной язык, он у меня русский, отвечаю. "А фамилия башкрский пащему? Бородуллин". Я, говорю, не Бородуллин, а Бородулин, одна "н". "Ой, ай, извините, похожа ощень, а мы думаем, Бородулла, что это такой, имя или ещё эшто".
Мы посмеялись. Для Уфы это было очень нормально, русские, татары, башкиры жили очень дружно, часто межнациональные браки были, даже русские в Уфе говорят с несильной, но заметной башкирской певучестью. Например в моей семье бабушки чаще говорили на татарском и я в детстве неплохо им владел. А папа с мамой говорили дома на чистейшем русском, хотя тоже прекрасно знали татарский. В связи с этим вспоминается история, рассказанная мне Паном про какого-то его товарища, который за что-то попал в обезьянник. Там его продержали ночь, а потом вывели к дежурному, чтобы выпустить. Дежурным был коренастый раскосый башкир. Он вывалил на столик содержимое карманов задержанного, что у него забрали накануне.
- Ваш имущество? - Не поднимая взгляда спросил он, держа наготове ручку и какой-то бланк.
- Моё. - После секундной паузы ответил выпускаемый на волю.
- Я эспрашваю - ваш имущество? - Поднял глаза дежурный, чуть громче.
Тот оглядел свои пожитки - зажигалка, пачка сигарет, мелочь, ключи от дома.
- Да, моё. - Тоже громче ответил.
Дежурный побагровел и медленно выговорил:
- Ваше имя-ощество?
В самом конце августа по наводке моего приятеля Петра, а по совместительству главного конструктора отдела главного металлурга завода, где я всё ещё работал, я устроился подрабатывать в одну забавную конторку. Состояла она всего из одного человека, её основателя, конструктора, а по совместительству преподавателя Башкирского Государственного Аграрного Университета. Занималась контора разработкой и изготовлением штуки со сложным названием - "Аппарат для вертебрального массажа и вытяжения позвоночника". Наиль Ибатович, будучи человеком уже в возрасте, проходил лечение в каком-то санатории, где ему назначили такой аппарат немецкого производства. Ему понравился результат лечения и он попросил открыть корпус, чтобы ознакомиться с конструкцией. Слово "импортозамещение" тогда не знали, а на выходе получилось именно оно - российский, железный, с пультом на куче реле, вместо электроники, с мотором от... стиральной машины аппарат. Мне понравилось, что зарплату пообещал не намного, но больше, чем я получал на заводе, но самое главное - работа была в шаговой доступности от моего дома, 15 минут пешком и находилось это всё прямо в аудитории Аграрного.
Через месяц, после первой зарплаты, я пошёл увольняться с завода. Мой начальник грустно посмотрел на меня, потом опустил глаза вниз и глядя на мои новые стильные оранжевые ботинки молвил:
- Да, эт самое, вижу, что зарплата хорошая. Ну что ж... Жаль, конечно, эт самое, но жить-то надо. Давай, удачи тебе.
Я уходил с должности бригадира отдела КИПиА отдела главного металлурга, с бюджетного предприятия в лапы частного бизнеса, на должность электромонтажника, маляра, слесаря-сборщика и ещё 10 обязанностей, ведь кроме меня рабочих там не было.
А вы, ещё помните Костю-Лярыма, человека из нашей тусовки? Тут развязалась целая история. У него некоторое время назад умерла бабушка, у которой он жил и он остался в квартире один, правда, не надолго. Приехал из Ташкента её сын, который при её жизни к ней не приезжал. Заселился в квартиру и стал водить туда алкашей со всей округи, потому как сам страдал этим недугом. Когда-то тихая квартира быстро превратилась в притон, Лярым не смог там оставаться и начал скитаться по друзьям-знакомым. Не понимаю, почему он не уехал к родителям в Челны, предпочтя сомнительное положение человека без определенного места жительства семейному уюту, но, вероятно, на то были свои причины.
За те 3-4 года, что мы не виделись с Борей, Бо успел каким-то образом получить двушку в Сипайлово (спальный район в Уфе) и, вернувшись в город, решил больше не жить у бабушки и перебрался в свою квартиру, которую до этого сдавал. Квартиру явно снимали какие-то маргиналы, мне запомнилась кухня, стены которой были обклеены газетами. Боря вёл непритязательный образ жизни и в таком виде кухня ещё долго радовала взор её многочисленным гостям. Лярым как-то прознал о прекрасном благостостоянии Борьки и вписался к нему на житьё, но, будучи уже уверенным алкоголиком, начал спаивать и хозяина квартиры. Эта ситуация меня всерьёз волновала, я несколько раз беседовал с Борькой и в итоге Лярыма он выставил. Тот поселился у нашего общего знакомого, басиста Валеры Дудочкина. Спустя какое-то время до нас дошла информация, что Лярым лежит в больнице. Мы дружным коллективом из Бори, Курта и меня отправились навестить друга и в фойе больницы наткнулись на Крона и Лярыма. Как оказалось, что тот настолько задолбал своим алкоголизмом Валеру, что тот, уходя из дома, стал запирать Лярыма в квартире, чтобы он не мог сбегать в магазин. Но Валера плохо знал Лярыма! Страдая от желания выпить, Лярым связал несколько простыней и решил спуститься с балкона третьего этажа, но сорвался и грохнулся вниз. Ситуацию спас небольшой сугроб, в который угодил наш беглец в гастроном. Это был уже настолько другой Лярым, не тот добродушный здоровяк с отличным чувством юмора, а тяжело больной алкоголизмом и агрессивный в опьянении человек, с которым не хотелось иметь ничего общего. Когда он был трезв, он был удивительно обаятелен, умён, начитан. Читал философов, читал Ницше, хотел найти и почитать ради любопытства очень известную книжку одного австрийского художника, чтобы понять, как из творческого человека получился такой мерзкий тиран. Костя писал стихи, пронизанные мыслями, рассуждениями, а не любовь-морковь, но… Я не знал, что делать с такими людьми, у меня в семье тоже была такая беда и возиться с ещё одним поклонником зелёного змия у меня не было ни сил, ни желания. Тот мой визит в больницу к Лярыму был последней нашей встречей и больше мы никогда не виделись.
Крон и Боря ещё какое-то время общались с ним, но потом, на какой-то общей попойке Лярым врезал Крону и поставил на этом точку и в их дружбе. Оборвалась последняя нить между Лярымом и нашей тусовкой, больше никто никогда его не видел. Крон позже делал попытки его найти, расспрашивал друзей, говорили, что Лярым трудился где-то грузчиком. Артур искал его там, сказали уволился и пропал. Как-то, опаздывая на собственный концерт, Крон поймал такси, закинул туда свои громоздкие инструменты и в какой-то момент увидел шагающего по улице Лярыма. Опустил стекло, что-то крикнул ему, останавливаться времени не было вовсе. Лярым увидел его, улыбнулся и показал средний палец. Мы все верим, что Костя Красильников жив-здоров и у него всё хорошо, но ещё один точно ушёл из игры в музыкантов.
Моё новое место работы было не очень удобным для производства. Мой работодатель был действующим преподавателем университета и я занимался электромонтажными работами прямо в его лаборатории среди студентов во время пар. Я устроился в самом дальнем углу, поставил себе магнитофончик на стол, надевал наушники и погружался в джаз-роковые дебри любимой мной тогда группы "Chicago". Я всё дальше и дальше уходил от простых ритмов русского рока. Шеф взял в аренду небольшой склад в трамвайном депо им. Зорина, по соседству от Университета. Без окон, узкий, тёмный как тюремная камера, метров 15 площади, вдоль одной из стен длинный высоченный стеллаж и свободного места на полу на два аппарата. Условия были ужасные для работы и мы собрали (вернее я собрал) там всего 2 экземпляра. Все детали заказывались на стороне, Ибатыч договаривался на каких-то заводах, делали там всё медленно, мне нужно было только собрать всё в кучу. Пока он, часто безрезультатно, посещал мастеров, я на коленке, болгаркой, дрелью и сварочным аппаратом сделал каркас механизма, который мы ждали. Пришедший с пустыми руками шеф увидел уже рабочий механизм и удивился его простоте и лёгкости изготовления. Так я стал ещё и разработчиком узлов. Мне пообещали золотые горы и новое помещение. Оно было подальше, зато большое и светлое. В помощь мне взяли ещё двоих ребят, чуть младше меня - Ильшата и Дамира. Мы быстро спелись, распределили обязанности и работа пошла веселее. Я постоянно усовершенствовал узлы и ждал, когда наступит благодать в моих карманах.
Так прошла зима 1999 года, наступил март и моя мама, которая всегда поддерживала моё увлечение музыкой, показала мне заметку в «Вечерней Уфе», в которой говорилось о том, что в апреле 1999 года будет проходить первый городской рок-фестиваль любительских коллективов «Весенний Аккорд». Мероприятие будет проходить в дни школьных каникул в актовом зале школы №29.
Я тут же показал это объявление Борьке, он сказал, что эта школа в Сипайлово, недалеко от его дома, он туда сходит и всё узнает. Ему это удалось и нас включили в списки выступающих. Осталось собрать группу и это за неделю до концерта. Естественно, первым делом бросились к Крону. Он тогда репетировал в ДК Железнодорожников, что в парке Якутова, вместе с группой Acid-Jazz, где трудился перкуссионистом.
На поиски гитариста времени уже не хватало и решили играть втроём, проведя всего две репетиции. Боря пришел ко мне и принес целую страницу придуманных им названий для группы. Среди прочих там было «The Осы», я несколько раз равнодушно проскочил глазами эту строчку, выбирая из других вариантов, но потом предложил выкинуть английский определенный артикль из названия и оставить только русское «Осы». Боря согласился и так мы стали «Осами». Под это ни о чём не говорящее название Боря даже подвёл какую-то легенду, но она была чересчур сложной и мне не запоминилась.
Остро стоял вопрос инструмента для Бори. Своей электрогитары у него не было, денег на новую тоже, была у него лишь самарская акустика. У меня тоже был инструмент этой фабрики, только иного цвета, в резонаторное отверстие которого я вставил подходящий по размеру датчик и прямо к нему разъём. Гитару для этого пилить и сверлить не пришлось, всё получилось быстросъемным. Я снял датчик со своей гитары и подарил его Борьке. С этой своей электрифицированной акустикой Боря потом выступал ещё довольно долго.
Фестиваль оказался довольно любопытным мероприятием. Для меня это были новые ощущения – много групп, людей, все с гитарами. Ни одна из групп, где мне выпало удовольствие играть до этого, в фестивалях не участвовала, да и вообще, количество отыгранных мною концертов не превышало и десятка, все организовывали мы сами. Тем более интересно было посмотреть, как устроен сборный. Как всегда мы пришли раньше намеченного времени, застали настройку аппарата и даже немного в этом поучаствовали.
Коллективов оказалось много в родном городе, но запомнилось всего три со всего фестиваля. Это группа «Неуд» с отличной песенкой «Бутылочка вина», припев которой я потом распевал очень долго (Я пришлю тебе по почте бутылочку вина). Песня была интересна тем, что была сделана на всего одном аккорде, но на слух это было практически незаметно. Ещё одна группа всех рассмешила, когда на сцену вышел какой-то тридцатилетний мужик, а с ним несколько подростков и под фанеру начали своё выступление. Все заорали «Фанера!», а он сказал в микрофон, что «Это не фанера, а минус». Их гитарист покривлялся было с гитарой, а потом просто обнял её и полпесни простоял неподвижно глядя в пол. Третьей группой была такая же никому не известная группа с непонятным названием «Люмен».
Условием выступления было спеть три песни, из них одну на военную тему, вторую на своё усмотрение, третью — собственного сочинения. У нас все три были собственного сочинения, о чем Боря и сказал в микрофон членам жюри, а про войну мы решили сыграть «Королеву Англии».
Строится строится в левый фланг
Ряды смертников так похожи на шланг
Королева Англии очень любит смотреть
Как строем уходят солдаты на смерть
Королеве подносят кубок с вином
Но королева мечтает лишь об одном
Королева Англии очень любит смотреть
Как строем уходят солдаты на смерть
И если война королева стоит у окна
Она знает что очень сильна
И под ногами чужая страна
Но годы проходят война есть война
Все солдаты погибли и королева одна
И каждым утром у окна мраморный монолит
Мрачной тенью веков королева стоит
Брошенный замок в нём любовь умерла
Она так хотела быть с ними но пробиться к ним не смогла
Ведь королева Англии так любила смотреть
Как её солдаты молча уходили на смерть
Мы получили сразу два диплома, уже не помню, в каких номинациях и поняли, что группа состоялась. Нужно было искать гитариста и свою репточку. Для меня произошел некий водораздел – «Осы» и всё, что было ранее. Именно «Осы» для меня стали группой, в которой я увидел свою реализовавшуюся мечту – отличные тексты, интересные гармонии, игра слов и ритма. Забегая вперёд скажу, что за всё время существования группы я ни разу не играл параллельно с другим коллективом и ни написал ни строчки – весь свой потенциал я направил на бас-гитару, на общее звучание группы и видел себя только в этой роли.
Как-то Боря принёс новую песню. Она называлась «Домой» и была очень интересно сделана. Не стандартные куплет-припев ожидали слушателя, а целая мини-рок-опера — куплет с гармонией №1 сменялся куплетом с гармонией №2 и только потом припев. Потом снова куплеты с двумя гармониями, припев, а в финале шикарная цитата – «белой акации гроздья душистые» каким-то образом превращались в нечто, сильно смахивающее на “Caravan” Дюка Эллингтона. Борис удивлял меня всё больше и больше, в нём явно жил хороший композитор и текстовик. Поначалу мне были непривычны темы его песен, никакого протеста, никакого рока, вроде бы, но было в них столько искренности, настоящего!
Я сделал басовую партию, показал её Борьке в очередной визит и он очень удивился, насколько хорошо мне удалось обыграть его песню. Для меня это была высшая похвала. Мы поиграли её дуэтом, я обратил внимание на некоторые наши расхождения (на слух же снимал гармонию), подправил и поинтересовался, что это был за аккорд.
— Да фиг его знает! – Боря сложил пальцы в нечто на грифе. – Я на слух его придумал.
Вот в этом Борька очень нравился мне, как музыкант. Он не зацикливался на стандартных AmDm, а бродил по септам, доминантам, переставляя пальцы на грифе до тех пор, пока не получит тот аккорд, который у него звучит в голове. Он и сам часто не знал, что это за аккорды. Для интереса мы решили подсчитать, сколько их в «Домой» и насчитали 27 не повторяющихся! Из всего мной когда-либо играемого она была максимально приближена к джаз-року. Басовая линия была соответствующей, Крон, с которым мы начали её репетировать, лишь усилил её джазовость и роковость, добавив кучу мелочей, которые я просто обожал. Он называл это "сыграть вкусно".
Мы взяли очень хороший старт, нас заметили и за лето мы успели сыграть ещё в нескольких сборниках, в том числе и на Дне Города, где у нас даже взяли автографы.
Параллельно мы искали гитариста, кого-то прослушивали, но он всё никак не находился. Боря постоянно с кем-то общался, знакомился, находил, где выступить. Я решил, что раз он всем этим занимается, то пусть он и будет тогда руководителем нашего ансамбля. Боря согласился с моими доводами и роли в группе распределились так: Боря – ритм-гитара, вокал, автор музыки и текстов, руководитель группы. Иштван – бас-гитара, звукорежиссер, техник, звукооператор, аранжировщик. Крон – ударные, аранжировка. Всё давалось нам легко и мы решили, что схватили Бога за бороду. Нужно было усилить результат.
Я, как настоящий битломан, хорошо помнил историю, как Брайан Эпстайн, менеджер группы, выкупил большую часть пластинок первого альбома «битлов», чем спровоцировал спрос. Пластинок у нас не было, нужен был иной способ заставить быть наше имя на слуху. Для этого я обработал нашу фотографию с концерта на Дне Города под рисунок и приделал надпись «Осы» — музыка для души… настоящих меломанов». Распечатано это было в сотне экземпляров, по 2 картинки на формате А4. И эти картинки мы расклеивали по всему городу, на остановках транспорта, столбах, в людных местах.
Мы почти перестали репетировать, посчитав себя без пяти минут супергруппой. Летом проводился ещё один фестиваль и мы решили там отыграть. Народу было тьма! Я не знаю, каков процент зрителей был в зале, но складывалось такое впечатление, что в зале ДК собрались все музыканты города! Мы застолбили места в середине зала, расселись по-царски в ожидании действа. Звукачи отстраивали аппарат и давали по 5 минут каждой группе на общение с ними и пробу звука. Концерт начался, группа сменяла группу, звукачи, сидящие в зале, отстроили в принципе неплохой звук. Мы смотрели и слушали из зала, а за группу до нас вышли в закулисье, готовиться к выходу.
Когда настала наша очередь выйти на сцену, то вместе с нами выскочила пара человек. Они вдруг забрали хай-хэт со стойкой, рабочий барабан и тарелки. До нас сто коллективов уже отыграло на этой кухне, а тут вдруг… На наши вопросы, что происходит, нам было сказано, что рабочий сломался, ещё что-то и вообще, подключайтесь быстрее уже. Мы сообщили, что своей барабанной кухни у нас нет и нам вынесли какой-то хлам.
Мы подключились, Крон дал счёт и мы начали играть «Танец». Я с ужасом понял, что монитор возле меня издает лишь хрипы и я с трудом разбирал, что мы играем. Я всячески привлекал к себе внимание звукачей, но те, буквально отвернувшись от сцены, общались с кем-то в зале. Крон тоже был в растерянности, но отстукивал свою партию чётко. Я понял, что его монитор более-менее функционирует и сместился ближе к установке. В середине песни у нас было что-то типа басового соло на восемь тактов, но Боря перешёл сразу к припеву, я изумился и на секунду прекратил играть, потом догнал, Боря удивленно обернулся ко мне. Играли по три песни, как отыграли ещё две я не помню, желание было одно – быстрее доиграть и уйти со сцены. Это был полный провал! Под финальные аплодисменты, показавшиеся нам издевательством, мы покинули сцену и я решил сразу уйти, не дожидаясь финала. На сцену снова выскочили те двое и вернули всю кухню на место. Пока мы зачехляли гитары, следующая группа начала играть. Звук снова был нормальным! Боря решил остаться, но пошел проводить нас с Кроном. Проходя сквозь толпу музыкантов в фойе я вдруг услышал фразу – «Осы втроем играют так, как пятеро». Это скрасило горькую пилюлю. Боря встретил каких-то знакомых, спросил их, как был звук в зале. Сказали, что более-менее.
— Борь, а чего ты в «Танце» вставку пропустил? – Я насел на друга. – Я только начал её играть. А ты припев уже поешь!
— Да ну нафиг? – Боря искренне изумился и посмотрел на Крона. Тот кивнул головой, подтверждая мои слова. – Слушай, я даже не заметил этого!
— Да-да, ты вставку пропустил. – Крон тоже был не в духе.
Мы разошлись в разные стороны. Через пару дней мы встретились на репетиции, но были настолько подавлены тем фестивалем, что репетиция закончилась, едва успев начаться. Настроения ни у кого не было. Мы все пришли к выводу, что вся эта катавасия была неспроста. Я выдвинул предположение, что нас просто зарубили – мы слишком хорошо стартанули, всё время брали призы, грамоты, а ещё полгода назад нас вообще никто не знал! А на фестивале выступали группы, некоторые из которых проталкивали устроители феста. Ничем иным объяснить произошедшее я не мог. Масла в огонь подлила газета, в которой была довольно большая статья о прошедшем мероприятии. Про нас там тоже было упомянуто, весьма в саркастическом тоне, типа «Осы» сыграли неуверенно, вяло, зато изображение их вокалиста висит на каждом углу в городе».
Это сильно подкосило наши силы и несколько следующих концертов мы отыграли едва ли лучше. На одном из них от волнения я попросту забыл басовую партию в «Домой» и играл не пойми чего. Мне хотелось верить, что слушатели восприняли это как джазовые фишки, но думаю, что на деле все решили, что басист у «Ос» совсем не в дугу. По Крону было видно, что он играет с нами только потому, что мы друзья. Выступали мы всё реже и реже, настроение было швах. Вот так большая самоуверенность сыграла с нами злую шутку!
Я воспользовался паузой в концертах и решил исполнить свою давнюю мечту, съездить в сказочно-былинный Питер, в котором ни разу ещё не был. Я узнал, что Пан, игравший со мной и Борькой в группе «Л.О.М.» ещё в 93-м году, уже года три как живет в Питере. Боря дал мне его номер, я позвонил, заручился его согласием и через какое-то время прибыл в довольно мрачный район на Индустриальном проспекте дом 10, где Пан снимал квартиру.
Дверь открылась, Пан, ничуть не изменившийся за те 6 лет, что мы не виделись, молча стоял на пороге и смотрел на меня. Мне была непонятна его реакция, но Пан вдруг ожил и вместо «привет» сказал:
— Не ожидал, что и вправду приедешь. Все только говорили, приедем-приедем, а ты взял, да и приехал. Проходи.
Тем, кто подзабыл, чуть напомню. Тимур, он же Пан, мы познакомились с ним в 93-м году по объявлению в газете, как фанаты группы «Кино». Будучи уроженцем Набережных Челнов он учился в Уфимском речном училище и жил у своих родственников. Летом того же года мы вместе создали группу «Л.О.М.» (Ленивое Объединение Молодежи), где Пан пел и играл на гитаре свои песни, Боря играл соло, а я на бас-гитаре. Уже осенью, после первого же концерта, и весьма удачного, Пан вдруг стал нас сторониться, а в какой-то момент поехал навестить родителей в Челны, да так и исчез. Больше мы не виделись, но я периодически что-то слышал о нём. Вечером, за бутылками с пивом я не мог не вспомнить те времена.
— Пан, а чего ты так свалил резко?
— Да там такая история случилась… В общем, концерт помнишь в Сельхозе?
— Конечно, помню! Забудешь такое!
— Мы хотели сыграть последней серёгину «Пересадку», он должен был забрать у тебя бас и сыграть её с нами вместо тебя.
— Да, конечно помню. Он выскочил посреди предпоследней песни на сцену и стал носиться по ней, а как мы доиграли, то взял у меня бас и тут занавес закрылся.
— Ты сказал, что это последняя песня. Он обиделся, что получилось так, что ты типа крутой такой и он вышел у тебя бас со сцены унести, как у звезды какой. А мы с ним очень дружили и в общем я обиделся за него на тебя. Вот и все…
— Пан, ты помнишь этот концерт? А помнишь Бурцева? Типа наш начальник по самодеятельности.
— Да, помню.
— Когда Серёга выскочил на сцену и устроил там шоу, Бурцев бледный прибежал в кулису рядом со мной и показывал руками крест, типа всё, последняя песня ваша. И когда мы отыграли песню, это Бурцев собственноручно закрыл занавес. Я лишь донёс до вас его слова. Это не моя инициатива была закончить выступление, просто Бурцев обосрался, увидев такое на сцене.
— Понятно. Всё, забыли. Хорошо, что приехал!
Пан зарабатывал на жизнь ремонтом квартир, чем сильно удивил меня – я никогда не видел, чтобы он что-то делал руками. Оказалось, уехав домой в Челны он начал этим заниматься и втянулся. Музыку он забросил, группу не собрал, все силы и время уходили на то, чтобы адаптироваться в Питере.
Питер меня зацепил. Огромный город, дома-дворцы, красиво всё, даже обоссанные подворотни. Здесь было всё иначе, не как в родной Уфе, даже воздух. Мне понравилась привычка пассажиров метро читать, пока едешь и я быстро втянулся в это. Ну и, конечно, я не мог, приехав в Питер не пойти на Богословское кладбище, к Цою.
Пан работал и не мог меня везде сопровождать, но рассказал, как доехать. Добрался до метро Лесная, оттуда автобусом должен был доехать до места. Забыл номер маршрута, покрутил головой и увидел бабулю, стоящую на остановке.
— Добрый день. Извините, не подскажете, как мне до Богословского доехать?
— Здравствуйте. На кладбище? Сядете на автобус, проедете поворот направо, долго едете дальше. Потом будет поворот налево, опять едете. Потом снова поворот направо и сразу выходите! Идти нужно будет в обратную сторону по улице, на которую автобус повернул, увидите забор. Это и есть кладбище.
— Спасибо большое! – Я был поражен этой бабулей. Она чуть ли не поехать вместе со мной порывалась, чтоб дорогу показать. Надо же, какие в Питере люди отзывчивые!
Я без приключений добрался до кладбища, там мне подсказали, как пройти к могиле Виктора. Нашел. Рядом сидело несколько человек, с феньками, с гитарой. Памятник стоит. Ребята отошли в сторону, я коснулся невысокого заборчика, увешанного феньками, портретами. И заплакал. Молча, горючими слезами, украдкой кулаком стирая слёзы с глаз. То, что для меня было далеко, будто бы и не было вовсе, а вот оно, тут. Здесь лежит человек, у которого я в 90-м брал автограф на концерте, человек, благодаря которому взял в руки гитары и барабанные палочки, начал сочинять песни, носить одежду «под Цоя» и прическу «под Цоя», часы, как у него – вот он, тут, в земле… Даже спустя 9 лет боль в сердце оставалась.
Уехал с кладбища тихим, задумчивым, оставив на оградке могилы свою феньку из чёрного и жёлтого бисера, любимые цвета Виктора.
Питер поражал. Невский проспект, который я прошел пешком от Дворцовой площади до площади Александра Невского, Нева, мосты, улицы, люди. Я настолько хорошо чувствовал себя здесь, спокойно! Переходя пешком мост Александра Невского по пути домой к Пану, я напевал борькин «Танец». Так Питер впервые услышал его творчество.
Пяти дней было мало, но достаточно, чтобы влюбиться в этот Город. Я сердечно попрощался с Паном, вокзал, поезд и вот я уже в Уфе, на ЖД вокзале.
— Где тут метро? – Спросил я сам себя по привычке, забыв, что у нас его нет, не было и, наверное, никогда не будет.
Старый жёлтый Икарус 101-го маршрута натужно вывез на перекрёсток Округа Галле и проспекта Октября. Ветер нёс пыльную кучу по асфальту, пятиэтажные дома, разбитые тротуары, мне вдруг стало жутко тоскливо, захотелось вернуться на вокзал и уехать обратно.
При первой же встрече с Борькой рассказал ему про чудо-город. Он увидел мои горящие глаза, заодно я рассказал ему, что премьера его песни там уже состоялась и при каких обстоятельствах.
Памятуя обещание сделать запись проспонсировавшим покупку звуковой карты «Радарам» я пригласил их к себе домой и мы записали пару песен. На этот раз методом наложения, и уже не под ставшую ненужной драм-машину «Лель», а под MIDI-барабаны программы CakeWalk. Басиста у ребят так и не было и я сыграл в одной песне сам, а вторую, в панк-манере, решил сделать с MIDI-басом, потому что партия была простейшая и захотелось эксперимента. Саша Коновалов не очень одобрил эту мою идею, но я настоял и песня была записана под сэмплы миди-синтезатора. На этом наше музыкальное сотрудничество закончилось, меня с головой поглотили «Осы» и заниматься чем-либо иным не было ни времени, не желания. Весь свой потенциал бас-гитариста я направил на аранжировки нашей группы, «ни нотки в сторону» отныне был мой девиз.
В конце октября я купил себе мотоцикл "Днепр". Виноват был Петербург - красивейший город, чувство простора, воздуха и свободы и… парень, пронесшийся мимо на "Урале"-одиночке. По моему городу на "Уралах" без коляски никто не ездил, но я давно уже думал о таком варианте. Мне хватило мимолетного взгляда, чтобы я загорелся этой идеей. По приезду домой началось штудирование газеты "Из рук в руки", где я нашел "Днепр МТ 10-36" 1987 года выпуска, не на ходу, всего за 1500 рублей. Для справки, средняя зарплата тогда в нашем городе была около 800-1000. Я искал именно "Днепр", "Уралы" мне не нравились чисто внешне, анахронизм какой-то — у них и бензобак из двух половинок, овальные крышки головок цилиндров, колеса с узким тормозным барабаном и разными по длине спицами с левой и правой стороны.
Мотоцикл был куплен, погружен на ГАЗель, так как был на на ходу и привезен в гараж. Коляска была тут же отцеплена, колесо с неё снято, запаска тоже, фонарики повыкручивал, а больше там и нет ничего. Подозвал ребят и утащили её в школьный двор, там куча металлолома лежала. В ПТС и СТС номера бокового прицепа не было и это было приятным бонусом. Мотоцикл по частям был поднят на шестой этаж, где я рассчитывал за зиму поставить его на ход и кардинально преобразить.
Пришла зима. Новый год и тысячелетие мы встретили с Борькой на улице, жаря шашлык и запивая его вином. Наступивший миллениум не принес группе ничего хорошего. Мы редко выступали и наши выступления потеряли для нас драйв. Боря постоянно был не в духе. Я отрывался душой тем, что строил свой чоппер. Так пришло лето.
Первое время мой самопальный чоппер не отличался надёжностью. Я старался не выезжать далеко из своего района, во-первых у меня ещё не было прав, но мне было не привыкать ездить без них, а во-вторых мотоцикл мог заглохнуть по непонятной для меня причине и больше не завестись или работать всего на одном цилиндре. Моих тогдашних знаний не хватало на то чтобы найти причину такой плохой и неустойчивой работы двигателя. В очередной раз мотор заглох прямо возле моего дома, я стоял и безуспешно пинал рычаг кикстартера. Мимо проходил Андрюха, Дрон, первый барабанщик моей тогда ещё безымянный дворовой группы. Он остановился и с удивлением посмотрел на мой диковинный мотоцикл.
- Это, Ишкин, ты теперь этот... Хакер? - Спросил он.
Тогда стали появляться и становиться модными всякие забугорные словечки. Я усмехнулся про себя, но поправлять его не стал - Пусть буду хакер.
За лето в «Шопенхауз» мы с группой съездили несколько раз и для истории осталось несколько фотографий. Вот Боря и Крон посреди грядок играют какую-то песню. У Бори моя акустика в руках, Крон с новенькими профессиональными конгами.
А вот мы трое, попытка устроить фотосессию. Крон у нас был самым профессиональным музыкантом и кроме имён всяческих фирмачей в его лексиконе появились словечки типа «промоушн», «портфолио», «фотосессия». Нам было интересно играть в шоу-бизнес и мы старались, как могли.
Как-то ко мне прибежал взмыленный Боря.
— Иштван! Нас на радио зовут!
— Ого! Что за радио?
— Радио «Башкортостан», в Телецентр. Там должна была прийти какая-то группа, но они не смогли и порекомендовали нас. Пойдем?
— Ха! Конечно пойдем! Надо только Крона найти.
Я едва успел сказать родителям, чтобы слушали радио в назначенный час. Мы прихватили акустику, кассету с "Это Могло Случиться" - единственной песней, записанной у меня дома на компьютере и устроившей меня по качеству и помчались домой к Крону. Сотовых в то время у нас ещё не было. Дома нашего барабанщика не оказалось, мы успели съездить ещё по парочке возможных адресов, но тщетно. В Телецентре нас встретили, проводили в студию по пустынным коридорам. Я шёл и думал, что с полтора десятка лет назад Шевчук тоже шёл по этим коридорам, записывать свою «Периферию». В студии главного радио города и республики нас встретили круглый стол, посреди которого находился похожий на тарелку микрофон, несколько стульев, звукач за стеклом и холеная девушка-ведущая, по сравнению с которой мы с Борькой выглядели как два оборванца. Начался эфир, нас что-то спрашивали, мы что-то отвечали. По регламенту выступления группы приносили свои студийные записи и мы отдали звукачу свою запись. Но у нас был припрятан рояль в кустах в виде акустической гитары и Боря в прямом эфире спел вживую несколько песен. Всего передача шла около получаса, в конце которого включили наш трек, над которым успел поколдовать звукооператор радио. Домой мы ехали в автобусе со звукачом, у него как раз закончилась смена на нашем эфире и всю дорогу я пытал его вопросами о звукозаписи.
«Осы» готовились к новому витку в своей истории. Нас уже зовут на радио! Мой отец слушал тот эфир и после этого его ворчания по поводу никчёмности нашего времяпровождения я больше не слышал. Ещё бы! Его сын на радио был! Мы отрепетировали около десятка песен, но этого было мало и я заставил Борьку притащить тетрадку. И он начал петь из неё все песни подряд, одну за другой. Меня зацепила одна из вещей.
— Борь, давай вот её возьмем в работу?
— Да ну, мне она не нравится. Текст дурацкий.
— Да ты что? В ней что-то есть, мне нравится. Давай-ка, запишем её под метроном.
Я теперь всегда так и поступал – быстренько включал комп, делал отдельно дорожку метронома или простейших барабанов, выбирали с Борей темп и прямо в микрофон, под "клик" писали и акустическую гитару и вокал. Под это было очень удобно дома делать аранжировки, можно очень точно закольцевать нужный участок и подбирать свою партию. Записать потом готовый вариант баса и послушать со стороны, переиграть. Я не знал типы ладов — лидийский, миксолидийский, пентатоника, мажор-минор – всё на слух, гармонирует или нет, звучит или нет. Бывало, что какой-то кусок у меня играл по часу без остановки, а я перебирал струны, пробовал сыграть так и эдак, с барабанами и без, искал ритмическую основу, интересный мелодический ход, пока не останавливался на каком-то варианте. Как Боря мне не показывал своих мук творчества и приносил уже готовое, так и я при нём никогда не сочинял аранжировки. Мы делали это, оставаясь дома одни. (хитрый смайлик). Так и в этот раз, Боря записал песенку и ушёл восвояси, а я взял басок и погрузился в пучину импровизации.
Хорошая партия далеко не всегда приходила сразу. С этой песней, которая несла название «Семь шагов», было так же. Я никак не мог придумать басовую партию, мучился, не получалось, но песня мне очень нравилась, несмотря на борькин скепсис в её отношении. В один из дней я шёл с работы и напевал её про себя. Это была уже ранняя весна, идти было 4 остановки до дома, ходил я быстро и тут ритм песни в голове вдруг совпал с моими шагами.
Семь шагов вверх, семь шагов вниз
На земле — грязь, а в небе – огни
И трубы с острыми углами.
Семь шагов вверх, семь шагов вниз
Я уже здесь, а наверху – ты
И трубы с острыми углами.
Трубы с острыми углами не дают тебе покоя
Имя данное когда-то не понравилось сегодня
Ты рисуешь на асфальте линии кусочком мыла
Но того ли ты хотела и о том ли ты просила?
Я поймал ритм, в голове зазвучал бас и самое главное – появилась картинка-клип. Я представил визуальный ряд к этой песне и у меня мурашки побежали по спине. Это был знак, что песня получится, редкая песня меня пробивала до мурашек, а тут своя пробила!
— Борь! Я знаю, про что твоя песня!
— Я и сам не знаю, про что она! – Засмеялся Боря. – Белиберда просто.
— Слушай. – Я включил ему песню с уже прописанным басом. Это было что-то наподобие джазового хода, так называемого «шагающего баса», слушая который ноги сами шагают по дорожкам и тропинкам. Начался проигрыш.
— Представь, Борь! Вот мы видим ноги, чуть выше ступней только, максимум до колен, на них кеды. Это девушка.
— На коленях кеды? — Поинтересовался Боря.
— На ногах, идиот! Она быстро спускается по ступенькам в подъезде. Семь шагов это семь ступенек самого первого пролета стандартной 9-этажки, от входной двери до лифта, сам посчитай. Она выбегает на улицу и идёт по тротуару. Должны быть какие-то заметные детали, урна там, скамейка, чтоб глаз зацепился. Снова ты поёшь про семь шагов, тут по этой же лестнице спускается почти бегом парень, ноги тоже до колен показаны. И он быстро, всё в темпе песни, идет по тем же местам, где шла она, типа, догоняет. Мы видим теперь его во весь рост, как он подошел к какому-то высокому дому и ищет, где вход.
— Вот припев пошел! – Продолжал я возбуждённо, перекрикивая песню. – Слова «Ты рисуешь на асфальте линии кусочком мыла» и мы видим, что она что-то рисует сидя на корточках на асфальте перед каким-то домом. Следующий куплет, мы видим, что она зашла в дом, едет лифт, мигают цифры, она выходит на подъездный балкон, смотрит вниз. Тут же показывают парня, он бегом по лестнице бежит вверх за лифтом. На одном из балконов он останавливается на секунду и мы видим его глазами, на словах про линии кусочком мыла, что же она нарисовала на асфальте! Мишень! Боря, грёбаную мишень! Он срывается с места и бежит выше!
— Чёрт! – Боря изумлённо смотрел на меня.
— Нам показывают, как она перелезает через перила балкона! – Я уже чуть ли не с дымом изо рта выкрикивал сюжет. – А он всё бежит по лестнице! Тут ты поешь – «Мне не успеть сказать что, да! Да! Да! Да!» Она перелезает через перила балкона. Парень уже бежит по коридору, песня к концу, последние такты! Мы видим теперь только кусок перил и её пальцы, которые с последним аккордом разжимаются. Парень выбегает на балкон и видит, что там никого нет.
— Иштван… Я чуть не кончил. Я никогда не подумал бы, что эту бессмыслицу можно так преподнести! Я глазами сейчас всё увидел!
— Прикинь, а как меня вштырило! Я её по пути с работы домой так увидел и бас присочинил по дороге! Ощущения были такие, будто ссать хочешь и только бы до дома добежать! Только тут добежать бы и за бас-гитару схватиться!
— Конец мрачноват получился. – Боря уже отдышался. – Но бас клёвый получился!
— Спасибо. Мне тоже показалось, что мрачно… А, слушай, а может, он посмотрит вниз и увидит её стоящей внизу? А нам как бы ретроспективно показывают, что она на самом деле спрыгнула с балкона первого этажа, там метр высоты всего, смотрит наверх на него и смеётся. Ну, типа, они поссорились, у неё была такая мысль, прыгнуть, но потом она успокоилась и решила просто его проучить.
— Это целый клип получился!
— А я так и думаю, что нужно клип снять. Парень и девушка будут левые. Мы сниматься в клипе не будем. Вернее нет, снимемся, но только в роли прохожих на улице. Кого-то девчонка толкнет, кого-то парень, её догоняя. Третий из подъезда выйдет, а четвертый пусть… А это он в лифте поднимается, а чувак подумает, что это она наверх едет!
— Клево! Спасибо тебе за эту песню. Я бы её забросил и забыл со временем.
Так эта песня вошла в наш репертуар и стала одной из тех редких, что исполнялась нами на каждом концерте.
Но бывало и иначе. У меня про запас было записано с полтора десятка разных Борькиных песен, и я время от времени брал бас, включал их и сходу пытался что-то наиграть. Если на какой-то песне меня что-то цепляло, я придумывал какую-то фишку, тогда начинал её обыгрывать, улучшать, а бывало и так, что прослушав всё по кругу я выключал компьютер и успокаивался до следующего раза.
Так вот, среди этих песен была одна, очень необычная текстом. Называлась она «Топ-топ». Мне она очень нравилась и в какой-то момент мне удалось сделать к ней басовую партию. Но как я не уламывал Борьку начать её репетировать, он наотрез отказывался, мотивируя это тем, что текст дурацкий и бессмысленный. Я настаивал, утверждая, что в этом-то весь её кайф, вся её фишка, это хороший хулиганский номер. Боря был непреклонен. Мы потеряли отличную песню, по-моему, она сохранилась лишь в черновиках на кассете даже, найти бы её среди прочих в доме. А текст там был на придуманном Борькой псевдоанглийском языке, положенном на отличную музыку. Если помните «Big Gun» группы AC/DC, то вот как раз выкрик слов Big Gun напоминал по напору Борькино Топ-Топ в куплете. Самое удивительное, что я до сих пор помню весь этот текст целиком!
Ай ноу, дзей пай рано,
Ай ноу, дзей пай рано.
Тута да, тама — ноу,
Ес ай ду, ай всё гоу,
Клином в лоб, топ-топ,
Глина глоб, топ-топ!
Топ-топ, топ-топ, топ-топ, топ-топ!
Аунд штудар дуда клиц глёрд, клиц глёрд
Слярд гондзюри тото кридзинг!
О кархаус хорус шпора, хоп-хоп,
Штрассен доро, блин, топ-топ…
И так далее!
Мне безумно хотелось эту песню в наш концертный плей-лист, но Боря согласился лишь на то, что когда-нибудь мы выпустим её в альбоме. Если вдруг понадобится дополнить его из-за нехватки материала. Боря считал её безделицей, не стоящей внимания слушателя, шуткой, а я видел в ней концептуальный номер. По словам Борьки песенка была о том, что нужно выходить из дома на работу, а очень не хочется, и вообще, эта песня про Лярыма, и он там даже упомянут словом "Слярд". Я иногда до сих пор пою эту песенку под гитару и если кто-то её слышит, то непременно улыбается.
В середине августа в стране случился дефолт. Резко подскочил доллар, цены в магазине опять стали другими. Вскоре после этого случилась деноминация и деньги из миллионов стали тысячами, лишившись лишних нулей. В связи с этим Боря рассказал мне любопытную историю.
Его бабушка, Анна Кирилловна, до пенсии была бухгалтером на каком-то предприятии. Сидя на пенсии умудрилась сделать некие накопления и всего за несколько дней до дефолта она вдруг собрала все свои деньги и купила на них доллары. Наступает час икс, доллар резко взлетел вверх. Бабушка терпеливо дождалась максимального подъёма и как только увидела начавшееся снижение цены, скинула все баксы.
- Прикинь, она в два раза наварилась! - Удивлялся Боря прозорливости своей бабушки. - Ну вот откуда ей это в голову пришло, взять и купить доллары?
Как-то раз Крон, в один из своих визитов ко мне, увидев за компом нас с Борькой, предложил вдруг поиграть в радио. Мы нашли фоновую музыку, Крон играл роль ведущего, а мы с Борей типа гости в студии. Крону хотелось расшевелить нас, включить фантазию, импровизацию. Вымышленное радио почему-то называлось «Радио Эквадор» и мы записали три ролика. Фантазия Крона бурлила.
— Здравствуйте, дорогие друзья. Радиостанция Эквадор приветствует вас. С вами в студии Артур Серовский и гость, сегодняшний гость из Нью-Йорка знаменитый пародист, знаменитый кукловод Матвеев Борис… Борис Матвеев… По разному. У него с собой, кстати, кукла, кукла Зайца-Бегемота. Эээ, сижу, примус починяю, если кто-нибудь читал Булгакова…
Своим абсурдным юмором он поставил Борю в тупик и тот в итоге сдался.
— Да ну нафиг, вырубай эту херню!
Крон тут же переключился на меня, мы сделали третий дубль, к диалогу подключился Боря и мы худо-бедно продержались минут 10. А Крон чувствовал себя как рыба в воде.
Настала осень 2000 года. Группе исполнилось уже 2 года, но успех и слава всё никак не приходили.
_____________________________