Продолжение воспоминаний полковника князя Василия Сергеевича Мышецкого
В 1844 году я был произведен в прапорщики корпуса военных топографов. На 26-й день, после производства, меня назначили в первый раз дежурным по военно-топографическому отделу.
В 10 часов утра я, в полной парадной форме, явился в штаб, принял дежурство, осмотрел печати на шкафах с геодезическими инструментами, карты произведенных съёмок и местностей, в которых предполагалось произвести работы, приказал разложить все эти карты в строгом порядке по столам и остался ждать начала присутствия.
В10 часов стали съезжаться офицеры, а в 11 часов приехал директор, полковник Павел Алексеевич Тучков. Я встретил его в приемной и подал ему рапорт о принятии дежурства. Он принял рапорт и вслед за тем принялся разъяснять мне подробно, в чем состоит моя обязанность, как дежурного по отделу, и прибавил, чтобы "обо всем случившемся я докладывал ему немедленно".
Когда я вернулся в присутствие, то застал всех уже на своих местах за работой, и мне оставалось только ходить по залам и наблюдать за порядком.
Обязанность дежурного в то время считалась далеко не легкой, и вот почему: тогда существовала мода на узкие мундиры с тонкой талией, для чего ее обыкновенно перетягивали ремнем до последней возможности (в гвардии с той же целью носили корсеты), между тем как грудь должна была быть высокой, для чего грудь мундира подстегивалась ватой.
Прибавьте к этому тяжелую саблю и каску того времени, и вы поймете всю неприятность состояния, которое я должен был испытывать непрерывно в продолжение четырех часов, с 10 и до 2.
Встретив Шварева, моего товарища, который был в этот день дежурным по училищу топографов, я, конечно, прежде всего, начал жаловаться на страшную усталость, которую испытывал, особенно с непривычки. Со своей стороны, он любезно пригласил меня зайти, по окончанию присутствия, к нему отобедать, так как ему было хорошо известно, что я живу далеко от штаба, а именно в конце Гороховой улицы, и, следовательно, перспектива подобного путешествия не могла мне особенно улыбаться.
Я не преминул воспользоваться его любезным предложением, тем более, что посылать в гостиницу за обедом было мне не совсем по карману. Поблагодарив его за приглашение, я дал слово быть "непременно".
В 2 часа кончилось, наконец, присутствие, и я, отдав последние приказания сторожам, пошел в дежурную комнату, снял каску и саблю, сбросил мундир, прилег на диван и закурил папиросу известного тогда Морни. Вскоре пришел сторож от Шварева и объявил, что "меня ждут обедать". Я отвечал, что "сейчас буду", и стал собираться.
Надевая мундир, я никак не мог застегнуть последних трех пуговиц и, после напрасных усилий, должен был отказаться от своего намерения. Саблю и шарф я оставил, полагая, что мне удастся пробежать незаметно в училище, тем более, что выход был через черное крыльцо на Невский проспект, и надо было только обогнуть угол главного штаба, чтобы попасть в училище, ибо и военно-топографический отдел и училище помещались оба в здании главного штаба.
Сказав сторожу, чтобы за мной, в случае надобности, посылали в училище, к дежурному офицеру, я вышел на Невский. Быстро шел я по направлению к углу и только хотел повернуть, как вдруг вижу: идет государь от Зимнего дворца и за ним толпа народа.
Первым моим инстинктивным движением было вернуться назад; но было уже поздно: государь меня заметил. Я стал во фронт, и, отдавая правой рукой честь, левой прикрыл расстёгнутые три пуговицы; но в ту минуту, как он поравнялся со мной и взглянул на меня своим строгим, величественным взглядом, которого не позабудет никто, кто хоть раз в жизни испытал его на себе, я невольно опустил левую руку.
Он остановился еще раз, окинул меня взглядом с головы до ног, указал пальцем на расстёгнутые пуговицы и громко сказал: "неопрятность!". Затем, не отдав чести, пошел дальше.
Ушел государь, скрылась толпа, его сопровождавшая, а я, как убитый, стою на одном месте. Наконец, я опомнился, и первая мысль, которая пришла мне в голову, была: "не сон ли это все?". Я простоял еще несколько минут, не зная, вернуться ли мне назад и доложить немедленно обо всем случившемся начальству, или идти к Швареву; наконец, я решил идти к последнему и посоветоваться с ним, что мне теперь делать.
Шварев сидел уже за столом, когда я вошел, и собирался, очевидно, спросить, что могло меня задержать, но, взглянув на мое бледное лицо и растерянный вид, с беспокойством воскликнул:
- Что с тобой? Ты бледен, как полотно. Что случилось?
- Меня встретил государь, - мог сказать я только.
- Как?! - ужаснулся он в свою очередь. - В таком виде?! Без сабли, с расстёгнутым мундиром?!
- Да, - отвечал я.
- Ну, брат, плохо. Слышал ты, что государь, встретив Афанасьева, в конце города, в фуражке, сослал его на Кавказ? Видно, и тебе теперь не миновать того же.
- Что ж мне теперь делать?
- Если ты помнишь, в высочайшем приказе сказано насчет этого так: "всякий офицер, имевший случай встретить государя и выслушать лично какое либо замечание его величества, обязан немедленно доложить обо всем случившемся рапортом своему начальству". Ты должен сейчас написать подробный рапорт о том, как все было, на имя директора.
Вот перо и бумага, садись и пиши. Обедать будем после.
- Я есть не хочу.
- Ну, так садись и пиши.
Я сел, руки у меня дрожали, мысли путались, перо решительно не повиновалось. Я обратился к Швареву и просил его написать рапорт за меня. Он согласился. Я рассказал ему все до мельчайших подробностей. Когда рапорт был написан, он подал его мне. Я прочитал и подписал.
Вернувшись в штаб, я оделся и поехал на квартиру директора. Директором в то время был, как я уже сказал, полковник Павел Алексеевич Тучков, человек вообще мягкий и добродушный, но строгий и взыскательный, когда дело касалось каких либо упущений по службе. Он жил в Коломне.
Приехав к нему, я отдал свою шинель в передней лакею и велел доложить о себе. В соседней комнате, очевидно, столовой, были слышны голоса и стук тарелок. Я слышал, как лакей докладывал обо мне, слышал, как Тучков отвечал ему:
- Проси подождать.
Когда лакей вернулся и сообщил ответ директора, я попросил вторично доложить, прибавив, что "явился по экстренному делу, не терпящему никаких отлагательств".
Жду и слышу, как Тучков с некоторым удивлением говорит: - Прапорщик Мышецкий? Экстренное дело? Что такое? Да, - произнес вдруг Тучков, - ведь он дежурный сегодня. Проси сюда.
Я вошел. За столом, кроме семейства Тучкова, сидели гости, и все с удивлением и любопытством смотрели на меня. Я, стараясь быть спокойным, поклонился и подал рапорт.
- Потрудитесь рассказать на словах, в чем дело, - сказал Тучков.
- Извините, господин полковник, я попрошу вас прочитать рапорт. Вы сами увидите.
Тучков, не говоря ни слова, развернул рапорт и пробежал его.
- Вы встретили государя, самовольно отлучившись с поста, без сабли, без шарфа, расстегнувшись?.. Что такое?! - воскликнул он с ужасом.
- Виноват, полковник...
- Да что мне ваше виноват! - с досадой крикнул он, - Вам Кавказ, красная шапка, - продолжал он, повышая голос, - а я, по милости вашей, могу лишиться службы или получить выговор! Вы, только что надели эполеты, вам снять их легко, а я-с служу слишком 25 лет, у меня семейство, я должен из-за вас потерять все!
Сейчас же отправляйтесь в штаб, - сказал он, через минуту, более спокойным голосом, - и дайте знать, чтоб вас сменил другой, отдайте ему вашу саблю и до завтра считайте себя арестованным при штабе.
Я тотчас же поехал в штаб и, сделав все, как было приказано, сам отправился в дежурную комнату. Ночь провел я очень беспокойно, почти без сна, или, лучше сказать, в каком-то страшном кошмаре. Мне представлялось, что я на Кавказе, в каком-то горном ущелье, еду верхом. Вдали высится величественный Казбек; невдалеке шумит и ревет бурный Терек. Вдруг показываются откуда-то черкесы и лезгины в высоких мохнатых шапках и бросаются на нас.
Я отчаянно отбиваюсь шашкой, но вот раздается выстрел, я падаю с лошади, меня обступают и берут в плен.
В ужасе я просыпаюсь, но, проснувшись, вспоминаю о том, что случилось со мной на самом деле, И еще больший ужас и беспокойство овладевают мной.
На другой день утром стали, как всегда, съезжаться в штаб товарищи по службе, приходили ко мне, расспрашивали, как все случилось, старались успокоить меня и т. д., но такое внимание с их стороны действовало на меня крайне неприятно. Пробило 11 часов. Пришел дежурный, сообщил, что сейчас будет директор, и я поспешил в приемную.
Наконец дверь отворилась, и вошел Тучков. Увидав меня, он сказал:
- Ваша участь будет решена в 12 часов, - и с этими словами ушел в свой кабинет.
Можно представить себе, что пережил я в течение этого часа! Каким длинным, бесконечно-длинным показался он мне! Я ходил из угла в угол, и мысли одна другой мрачней проносились в моей голове.
Вспомнил я свое детство, счастливые годы, проведенные мною в кругу моих родных, вспомнил отца, братьев; вспомнил, как меня девятилетним мальчиком привезли в Петербург и сдали в училище; вспомнил, как однообразно и скучно тянулись годы моего пребывания в нем; вспомнил ту минуту, когда я в первый раз надел эполеты и аксельбанты; вспомнил все мечты свои, связанные с этим производством и мне стало еще тяжелее на душе.
В самом деле, что ожидало меня? Кавказ и солдатская шапка. Одна несчастная минута, и всем моим радужным мечтам и надеждам не только не суждено когда либо сбыться, но приходится отказаться от них навсегда.
В 12 часов в кабинет директора прошел адъютант от начальника штаба и сообщил Тучкову, что "начальник штаба желает его видеть". Тучков, проходя мимо меня, велел мне "дожидаться здесь его прихода". В самом томительном и тревожном ожидании провел я целых полчаса.
Вот послышались снова знакомые шаги Тучкова, еще минута, он входит важно, с портфелем в руках и жестом приглашает меня в кабинет. Я следую за ним. Он сел в кресло, а я остановился в почтительном отдалении и был ни жив, ни мертв.
"Сейчас, - думалось мне, - из уст этого человека я узнаю, на что обречен. Кавказ, или нет, или что либо другое", старался я угадать по его лицу, но лицо было спокойно, и я ничего не мог прочитать на нем. Вдруг он обратился ко мне:
- Скажите, пожалуйста, - начал он с неподдельным удивлением: - какому Богу вы молитесь?
Я сразу понял, что дело мое, стало быть, не так еще плохо, как я думал; мне сразу как-то стало легко на сердце, и я, все еще не веря своему счастью, отвечал не без волнения:
- Извините, полковники, я вас не понимаю.
- Я, кажется, ясно говорю: какому Богу вы молитесь?
- Тому, полковник, - отвечал я, - которому молитесь вы и все христиане.
- Нет, неправда, - возразил он с живостью, - нет, вы молитесь и молились как-то особенно, какому-то другому Богу: начальник штаба сказал, что "государь не помнит этой встречи", слышите ли не помнит. Но погодите радоваться, - прибавил он, заметив, вероятно, что я просиял при этих последних словах, - государь не помнит, государь не упомянул о вас, но я-то знаю и помню, а потому и арестую вас на три дня. Отправляйтесь на гауптвахту. Марш!
Уходя из кабинета, я не чувствовал ног под собою. Через час я был уже на гауптвахте, где нашел нескольких гвардейских офицеров. Они завтракали и пили чай; на столе стояли бутылки с вином. Увидев меня, они любезно пригласили разделить с ними их трапезу. Я благодарил, попросил стакан чаю, но от вина и рома отказался, объясняя, что не привык и не люблю.
Они, впрочем, оставили меня в покое, спросив только о причине ареста. Не желая распространяться и чувствуя себя вообще немного неловко в их веселой компании, к которой, как сознавал, не совсем подходил, я объяснил свой арест неуважением к начальству, проявленным с моей стороны.
В полдень денщики принесли арестованным обед, за которым все порядочно выпили, и потому к концу его завязалась самая оживленная беседа: рассказывали анекдоты, острили, шутили, смеялись. Вечером снова чай, закуски, вино. Так прошел день. На другой день, около часа, раздался неожиданный звонок.
Все встрепенулись, а некоторые из наиболее любопытных бросились узнавать, что это значит. Оказалось, что идет государь. На скорую руку мы стали строиться во фронт. Мне объявили, что я, как ученый, должен стать первым с правого фланга. Я, со своей стороны, ни за что не соглашался, объясняя, что "мне в первый раз приходится быть на гауптвахте, и я не знаю, как отвечать государю на его расспросы", и, как меня ни толкали, мне удалось таки стать третьим с правого фланга.
Через несколько минут вошел дежурный офицер и громко сказал: "государь идёт!". При этих словах, словно, легкая волна пробежала по фронту, еще секунда-другая, и мы замерли. Настала мертвая тишина. Взоры всех устремлены были на дверь, через которую должен был войти государь. Еще минута, дверь отворилась, и он вошел, окинул нас строгим взглядом и громко сказал:
- Здорово, арестанты!
Мы прокричали:
- Здравия желаем, ваше императорское величество!
Государь обошел фронт и остановился перед право-фланговым, красивым и рослым конногвардейцем и, строго смотря на него в упор, спросил:
- За что арестован?
- Опоздал в караул, ваше величество, - мрачно, но спокойно отвечал конногвардеец.
- Проспал, или был пьян накануне? - спросил государь.
- Виноват, ваше величество, в последнем сознаюсь.
- Можно пить, - строго и отрывисто сказал государь, - но службу помнить надо. Ты за что? - обратился он ко второму.
Вторым стоял гвардейский драгун.
- Во время ученья лошадь вырвалась из строя и ударила солдата копытом, ваше величество.
- Давно ты корнетом?
- Два года, ваше величество.
- Чтоб быть кавалеристом, - заметил государь строго, - надо научиться сначала управлять лошадью: стыдно, тому кавалеристу, которым лошадь управляет.
Потом обратился ко мне:
- Ты за что?
Я не сразу нашелся, что ответить: от волнения, меня охватившего в эту минуту, я не знал, как начать. Наконец решился и начал так:
- Имел несчастье встретить ваше величество на углу Невского проспекта и Адмиралтейской площади, самовольно отлучась с поста, без сабли и шарфа, с расстёгнутыми тремя пуговицами на мундире. Вашему величеству угодно было указать на расстёгнутые пуговицы и сказать: "неопрятность".
Государь, все время не спускавший глаз с моего лица, пока я говорил, взглянул на эполет, потом снова на меня и задумался. Минута была страшная. Ну, как вспомнит, - с ужасом начинал я думать, - что тогда? Стою, ни жив, ни мертв и жду.
- Давно ты прапорщиком? - вдруг слышу я голос государя.
- Двадцать восьмой день, ваше величество.
- Это и видно, - сказал государь, - что ты 28-дневный прапорщик: неопрятен в одежде и рискуешь службой. Если ты будешь так же неопрятен впредь и будешь так же рисковать службой, то станешь негоден к службе и далеко не пойдешь; а если будешь опрятен, будешь ревностен, - принесешь пользу мне, отечеству и пойдешь дальше.
- Ты за что? - обратился он к следующему.
Через полчаса государь уехал, а еще через день кончился срок моего заключения под арестом, и я снова вернулся к исполнению своих обязанностей.