— Вы будете меня содержать, мне пенсии не хватает! — заявила Инга Васильевна, стукнув ладонью по столу так, что чашки звякнули, а чай расплескался на скатерть.
Её голос, резкий, как треск ломающейся ветки, эхом отлетел от стен нашей маленькой кухни. Она сидела, выпрямив спину, в своём любимом сером пальто с потёртым воротником, и смотрела на нас с Игорем, будто мы ей уже сто лет должны.
— И жить я перееду к вам. Всё решила!
Я стояла у плиты, сжимая ложку, которой мешала суп, и чувствовала, как внутри всё холодеет. Игорь, мой Игорь, замер с вилкой в руке, глаза его округлились, а челюсть слегка отвисла — он всегда так делал, когда не знал, что сказать.
За окном шёл дождь, барабанил по подоконнику, как тревожный сигнал, а я думала: "Это что, теперь так будет? Она серьёзно?"
— Мам, погоди, — начал Игорь, кашлянув, — у нас тут и так тесно.
— Тесно ему! — фыркнула она, скрестив руки на груди. Её лицо, морщинистое, с острыми скулами и вечно поджатыми губами, стало ещё суровее. — Я одна в своей хрущёвке жить не буду, холодно там, сыро. А вы тут в тепле, в уюте — грех мне отказывать! Мать ведь я тебе, Игорек, или как?
Я посмотрела на мужа. Он отвёл взгляд, потёр виски — привычка, которая выдавала его растерянность. Мы с ним пять лет вместе, три из них женаты. Квартиру эту снимали, копили на свою, мечтали о детях.
Инга Васильевна раньше жила отдельно, в десяти остановках от нас, и я, честно, радовалась этой дистанции. Она с первого дня меня невзлюбила — то я "слишком городская", то "худющая, как вешалка", то "в доме порядка нет". А теперь вот — нате, приехала с чемоданом и заявлением.
— Инга Васильевна, — сказала я тихо, стараясь держать голос ровным, — а как же ваша квартира? Может, сдать её, деньги будут?
Она повернулась ко мне, прищурилась, как кошка перед прыжком:
— Ты мне указывать будешь, Лиза? Я туда чужих не пущу, а жить там не могу — ноги мёрзнут! И вообще, хватит болтать, я устала с дороги. Где моя комната?
Игорь вздохнул, пробормотал: "Мам, давай потом разберёмся…"
Но она уже встала, прошаркала в зал, волоча за собой старый чемодан на колёсиках. Я осталась на кухне, глядя на суп, который начал подгорать.
"Ну вот, — думала я, — конец спокойной жизни. Она нас просто раздавит".
Через неделю я поняла, что недооценила её наглость.
Инга Васильевна не просто переехала — она захватила наш дом, как генерал чужую территорию. Утром я просыпалась от её криков: "Лиза, где мой чай? Почему плита грязная?"
Она переставляла мебель — мой любимый диванчик оказался у окна, где сквозняк, а её продавленное кресло теперь красовалось посреди зала.
"Так удобнее!" — бросала она, когда я пыталась возразить. Вечерами она включала телевизор на полную громкость, орала на героев сериалов, а потом стучала в нашу спальню: "Игорь, выйди, поговорить надо!"
Игорь выходил. Всегда. Он у меня добрый, мягкий, с широкими плечами и усталой улыбкой, но перед матерью — как мальчишка. Она его растила одна, после того как отец их бросил, и теперь этим попрекала: "Я для тебя всё, а ты мне слова сказать не можешь?"
Я видела, как он мучается, как хочет ей угодить, но я… я уже не могла терпеть.
Однажды вечером мы с Игорем легли спать. Дождь стучал по крыше, уютно, тихо, я прижалась к нему, чувствуя тепло его рук. И тут — стук в дверь. Громкий, настойчивый.
— Игорь! — голос Инги Васильевны пробил стену, как сирена. — Выйди, у меня давление скачет!
Он дёрнулся, сел, потёр лицо. Я схватила его за руку:
— Игорек, не ходи. Она это специально!
— Лиза, ну что ты, — шепнул он, — вдруг правда плохо?
Он ушёл. А я лежала, глядя в потолок, и думала: "Она меня выживает. Ревнует его, как будто я у неё сына украла".
Через полчаса он вернулся, лёг молча, но я чувствовала — ему стыдно. А утром она снова вломилась, когда я готовила завтрак:
— Лиза, ты зачем дверь закрываешь? Я сына своего видеть не могу? Ты его от меня прячешь!
— Инга Васильевна, — выдохнула я, сжимая нож, которым резала хлеб, — это наша спальня! Нам нужно хоть иногда быть вдвоём!
Она фыркнула, ткнула пальцем в мою сторону:
— Вдвоём им! А я что, мешок картошки? Вы меня содержите, так будьте добры — уважайте!
Я бросила нож на стол, повернулась к ней:
— Уважать? А вы нас уважаете? Вы тут всё вверх дном перевернули, орёте, командуете! Это наш дом!
— Ваш? — она шагнула ко мне, глаза её сверкнули, как молнии. — Это мой сын платит за него, а ты тут никто, поняла?
Дверь хлопнула — Игорь вернулся с работы. Он замер в проёме, глядя на нас. Лицо его было серым, как этот дождливый день.
— Что опять? — спросил он устало.
— Твоя жена мне хамит! — рявкнула Инга Васильевна. — Я ей не хозяйка, видите ли!
Я посмотрела на Игоря, сердце колотилось. "Скажи что-нибудь, — думала я. — Защити меня хоть раз!" Он вздохнул, подошёл ко мне, положил руку на плечо.
— Мам, — сказал он тихо, но твёрдо, — хватит. Мы с Лизой живём своей жизнью. Ты или принимаешь это, или… или мы снимем тебе комнату где-нибудь рядом. Но так дальше нельзя.
Она замерла, рот открылся, но слов не нашлось. А потом закричала:
— Да как ты смеешь? Я тебя вырастила, а ты меня выгоняешь ради этой?!
— Не выгоняю, — отрезал он. — Но выбираю свою семью. Лиза — моя жена. И точка.
Тишина повисла тяжёлая, как мокрый занавес. Инга Васильевна сжала губы, схватила своё пальто, буркнула: "Сами пожалеете!" — и ушла в зал.
А я стояла, чувствуя, как слёзы текут по щекам, но это были слёзы облегчения. Игорь обнял меня, крепко, как будто боялся отпустить.
— Прости, Лиз, — шепнул он. — Я должен был раньше это сказать.
— Ничего, — ответила я, уткнувшись в его грудь. — Главное, что сказал.
Через неделю мы нашли ей комнату в соседнем доме.
Она ушла, хлопнув дверью, но без скандала — видно, поняла, что проиграла. Квартира снова стала нашей: диван вернули на место, телевизор теперь молчал по ночам, а мы с Игорем могли закрыть дверь спальни и просто быть вместе.
Я видела, как он меняется — стал увереннее, жёстче, но только там, где нужно. А я… я научилась не молчать. Инга Васильевна звонила иногда, ворчала, но уже не командовала.
Прошёл месяц с тех пор, как Инга Васильевна съехала в соседний дом. Я думала, всё, конец войне — тишина в квартире, как после долгого шторма, была такой сладкой, что я даже начала напевать, готовя ужин.
Игорь приходил с работы усталый, но довольный, обнимал меня с порога, шептал: "Лиз, как хорошо дома". Мы снова стали собой — парой, которая смеётся над глупыми шутками, смотрит фильмы, обнявшись на диване, и планирует будущее. Но я, дура, рано расслабилась. Она не могла просто так отступить.
Всё началось в пятницу вечером.
Дождь лил как из ведра, ветер гнул деревья за окном, а я пекла пирог — яблочный, с корицей, тот, что Игорь любит с детства.
Звонок в дверь резанул по ушам, как сигнал тревоги. Я вытерла руки о фартук, открыла — и вот она, Инга Васильевна, стоит на пороге, мокрая, с чемоданом в одной руке и зонтом в другой. Её пальто промокло насквозь, волосы прилипли ко лбу, а глаза… глаза горели, как угли.
— Я вернулась, — заявила она, протискиваясь внутрь, даже не спросив разрешения. — Там в комнате сырость, плесень, жить невозможно! Вы меня выгнали, а теперь исправляйтесь — я с вами остаюсь!
Я замерла, чувствуя, как пирог в духовке начинает подгорать, а внутри у меня всё кипит. Игорь вышел из спальни, в старой футболке, с полотенцем на плече — он только из душа. Увидел мать, нахмурился:
— Мам, что случилось? Мы же договорились…
— Договорились? — перебила она, швырнув зонт на пол, так что лужа растеклась по паркету. — Это вы меня в эту дыру засунули, а я там задыхаюсь! Мне плохо, давление скачет, а вы тут пироги печёте, как ни в чём не бывало!
Я посмотрела на Игоря — он побледнел, губы сжались в тонкую линию. "Ну вот, — подумала я, — опять начинается".
Она прошла в зал, бросила чемодан у дивана, плюхнулась в кресло и начала командовать:
— Лиза, воды мне налей! И телевизор включи, я новости посмотрю. А ты, Игорь, помоги мебель передвинуть — я тут спать буду, мне диван мягче!
Я стояла, сжимая фартук, и чувствовала, как сердце колотится. Это был не просто визит — это вторжение. Она вернулась, чтобы забрать всё, что мы с таким трудом отвоевали. Игорь кашлянул, шагнул к ней:
— Мам, мы тебе комнату сняли, деньги платили. Что не так?
— Всё не так! — рявкнула она, ткнув пальцем в его сторону. — Ты сын или кто? Я одна, старая, больная, а ты меня бросил ради этой… — она кивнула на меня, — ради этой девки, которая только и знает, что кухню пачкать!
— Хватит! — крикнула я, не выдержав. Голос сорвался, но мне было плевать. — Инга Васильевна, я не девка, я его жена! И это наш дом, а не ваш штаб! Вы не можете просто врываться и всё ломать!
Она вскочила, глаза её сверкнули, как молнии в этом чёртовом дожде:
— Ломать? Да это вы мне жизнь ломаете! Я для Игоря всё сделала, а ты его от меня отняла! Он мой сын, поняла? Мой!
Игорь шагнул между нами, поднял руки, как судья на ринге:
— Стоп, обе! Мам, сядь. Лиза, дай мне сказать.
Я отступила, чувствуя, как слёзы жгут глаза, но я их сдержала. Он повернулся к матери, голос его был тихий, но твёрдый, как сталь:
— Мам, я тебя люблю. Ты меня растила, я это помню. Но я взрослый. У меня семья — Лиза, я, наш дом. Ты не можешь нами командовать. Если тебе плохо в комнате, мы найдём другую. Но сюда ты не вернёшься. Это не обсуждается.
Она открыла рот, закрыла, снова открыла — как рыба, выброшенная на берег. А потом закричала:
— Не обсуждается? Да ты меня на улицу выгоняешь! Я одна останусь, сдохну там, а тебе плевать!
— Не сдохнешь, — отрезал он, и я увидела, как у него дрожат руки. — Мы тебе поможем. Но жить будем отдельно. Всё.
Свекровь посмотрела на него, потом на меня, и я увидела в её глазах не только злость, но и страх. Она боялась — не нас, а одиночества, которое сама себе выбрала.
Я вдруг вспомнила, как Игорь рассказывал: она всю жизнь одна, после отца у нее не было мужчин, только работа да сын. И теперь, когда он ушёл в свою жизнь, она цеплялась за него, как за спасательный круг.
— Инга Васильевна, — сказала я тихо, — мы не против вам помогать. Но дайте нам жить спокойно. Пожалуйста, прошу вас!
Она фыркнула, схватила чемодан, буркнула: "Сами пожалеете!" — и направилась к двери.
Но остановилась, обернулась, посмотрела на Игоря:
— Ты хоть звони мне иногда, сынок. А то забудешь совсем.
— Позвоню, — кивнул он, и голос его дрогнул.
Дверь хлопнула. Мы остались одни. Пирог сгорел, кухня пропахла дымом, но я не плакала. Игорь подошёл, обнял меня, уткнулся лицом в мои волосы.
— Лиз, я не хотел её обидеть, — шепнул он. — Но я больше не могу так.
— Знаю, — ответила я, сжимая его футболку. — Ты правильно сделал.
На следующий день мы нашли ей другую комнату — тёплую, сухую, с хорошей хозяйкой. Она уехала молча, только кивнула на прощание.
Я видела, как она сгорбилась, как медленно тащила чемодан, и мне стало её жаль — чуть-чуть, как жалеешь птицу с подбитым крылом. Но жалость не отменяла правды: она сама выбрала эту войну. А мы с Игорем выбрали мир — наш маленький, хрупкий, но настоящий.
Вечером мы сидели на диване, пили чай с остатками горелого пирога и смеялись — впервые за долгое время. Игорь взял мою руку, сжал пальцы:
— Лиз, мы справились, да?
— Да, — улыбнулась я, чувствуя, как тепло разливается по груди. — И дальше справимся.
***
Прошла неделя после того, как Инга Васильевна уехала в новую комнату. Я всё ждала подвоха — звонка с упрёками, внезапного визита с чемоданом наперевес. Но тишина держалась, хрупкая, как первый лёд на лужах, и я начала в неё верить.
Мы с Игорем вернули диван на старое место, убрали её кресло в кладовку, и квартира снова стала нашей — маленькой, уютной, пахнущей кофе и яблоками.
Но в воскресенье утром она позвонила.
Я чистила картошку, Игорь смотрел футбол, когда телефон завибрировал на столе. Его лицо напряглось — он узнал номер.
— Мам, — ответил он, включив громкую связь. Я замерла, нож в руке, прислушиваясь.
— Игорь, ты когда ко мне зайдёшь? — голос Инги Васильевны был резким, как всегда, но в нём сквозила какая-то тень — не злость, а что-то другое. — Мне полку прибить надо, а я одна тут сижу, как старуха забытая!
Он вздохнул, потёр виски — старая привычка, когда он не знает, как её унять.
— Мам, я зайду завтра после работы. Но ты обещала хозяйке звонить, если что-то нужно.
— Хозяйке? — фыркнула она. — Да она только деньги дерёт, а толку ноль! Ты сын мой, тебе и помогать!
Я закатила глаза, но промолчала. Игорь посмотрел на меня, и я увидела в его взгляде не растерянность, а решимость — новую, твёрдую, как бетон.
— Мам, я помогу. Но жить с нами ты не будешь. Мы это решили, и точка.
Тишина на том конце была такой долгой, что я подумала, она бросила трубку. А потом она кашлянула, буркнула:
— Ладно, приходи хоть с пирогом каким-нибудь. А то у вас там, небось, Лиза печёт, а мне ничего.
Игорь усмехнулся, и я тоже не сдержала улыбки. Он отключился, подошёл ко мне, обнял сзади, уткнулся подбородком в моё плечо.
— Лиз, она не изменится, да? — спросил он тихо.
— Не-а, — ответила я, отложив нож. — Но мы-то изменились.
Он кивнул, поцеловал меня в шею, и я почувствовала, как тепло его рук смывает остатки напряжения. Мы стали другими — сильнее и сплочённее.
Вечером мы сидели на диване, ели тот самый яблочный пирог — новый, не горелый, с хрустящей корочкой. За окном моросил дождь, но в комнате было тепло, светло, уютно. Игорь включил старый фильм, я прижалась к нему, чувствуя, как его рука обнимает мои плечи.
— Знаешь, Лиз, — сказал он вдруг, глядя на экран, — я раньше боялся её потерять. А теперь понимаю: я не её теряю, а нас нахожу.
Я повернулась к нему, посмотрела в его глаза — добрые, усталые, но живые.
— Мы и так были, Игорек, — шепнула я. — Просто теперь это видно.
Он улыбнулся, сжал мою руку, и я знала: мы справились. Инга Васильевна осталась там, в своём мире — одиноком, но выбранном ею самой. А мы шли вперёд — вдвоём, к чему-то большему. Может, к детям, может, к своей квартире. Но главное — к себе.
За окном дождь стих, и я услышала, как где-то вдали каркает ворона — одиноко, протяжно. Я представила Ингу Васильевну: сидит в своей комнате, смотрит телевизор, ворчит на весь свет. И мне стало её жаль — чуть-чуть, как жалеешь прохожего под зонтом, который сам выбрал идти под дождём.
Но потом я посмотрела на Игоря, на наш дом, на крошки пирога на тарелке, и поняла: это наша жизнь. И она прекрасна.