— Мам, она опять выкинула мусор в наш палисадник! — Ленка ворвалась в кухню, размахивая пустым пакетом из-под чипсов. На её щеках горели красные пятна, как в тот день, когда она в пятом классе подралась с Петькой из параллели. — Видите? Это же её фирменные «со вкусом краба»! У нас таких даже в доме нет!
Я вздохнула, глядя на злосчастный пакет. Солнце за окном светило так беззаботно, словно не видело, как Маргарита Семёновна — наша «драгоценная» соседка сверху — уже третий месяц превращает нашу жизнь в ад. Её балкон, увешанный вяленой рыбой и старыми коврами, нависал над нашим участком, как грибная туча перед грозой.
— Успокойся, доча. Сейчас пойдём разберёмся. — Я потянулась за фартуком, но Ленка резко схватила мою руку.
— Нет, мам! Хватит быть «хорошей девочкой»! Помнишь, как в прошлый раз она тебе в лицо дверью хлопнула? А когда ты принесла ей пирог с яблоками, сказала, что он «пахнет плесенью»? Нет уж, сегодня мы действуем по-другому!
Маргарита Семёновна въехала в квартиру над нами прошлой осенью. Тогда ещё я, как дура, обрадовалась: «Ну наконец-то тихая пенсионерка, не то что прежние студенты с их ночными тусовками!» Ха. Первый звонок прозвенел через неделю: она пришла жаловаться, что наш кот Василий «нарочно гадит под её дверью». Потом начались жалобы на «топот» (Ленка просто ходила на каблуках), на «вонь жареной рыбы» (я готовила уху по бабушкиному рецепту), на «громкое дыхание по ночам» (это храпел мой покойный муж, да хранит его Господь). А месяц назад началась война — она стала кидать мусор к нам во двор.
— Я же вам говорила: это не мы! — Ленка трясла пакетом перед лицом участкового. Тот ёжился, как школьник на ковре у директора. — Вот доказательство! Её отпечатки, её чипсы! Вы обязаны…
— Дочка, успокойтесь, — участковый поправил фуражку. — Может, ветром принесло?
— Ветром?! — мы хором взвизгнули. Даже Василий, обычно равнодушный к ссорам, фыркнул с подоконника.
На следующее утро Ленка притащила домой камеру наблюдения. «Мама, это наш Троянский конь!» — сказала она, прикручивая устройство к сливе. Я лишь крестилась, глядя, как дочь, вся в пыли и паутине, лезет по стремянке — точь-в-точь как в детстве, когда воровала яблоки у деда Трофима.
Камера зафиксировала всё: как Маргарита Семёновна, озираясь по-воровски, высыпала в наш палисадник окурки, как плевала с балкона на мои георгины, как однажды даже спустила по веревке банку с тухлой селёдкой — специально, чтобы Василий её опрокинул.
— Вот! — Ленка стукнула кулаком по столу, где лежали распечатанные кадры. — Теперь участковый не отвертится!
Но кульминация наступила неожиданно. В ту субботу я задержалась в церкви. Возвращаясь, услышала крики со двора. Сердце ёкнуло: голос Ленки дрожал так, как тогда, когда она в шесть лет потерялась в рынке.
— Вы совсем рехнулись?! — дочь стояла посреди перевёрнутой цветочной клумбы, сжимая в руках… мою старую шкатулку. Ту самую, дубовую, с резными ангелочками — единственную память о маме. — Это вы её разбили? Зачем?!
Маргарита Семёновна, бледная как мел, пятилась к подъезду: — Я… я просто хотела посмотреть… Это же антиквариат! А вы его в землю зарыли, как свиньи!
Оказалось, соседка, увидев, как я прячу шкатулку под розовым кустом (боялась воров), решила «спасти реликвию». И разбила вдребезги, пытаясь выкопать лопатой.
— Всё, хватит! — мой голос прогремел так, что даже Василий шмыгнул под диван. Я шагнула к Маргарите Семёновне, чувствуя, как дрожат руки. Не от страха — от обиды, что кто-то посмел тронуть память о маме. — Вы… вы… — слова комом встали в горле.
И тут произошло чудо. Маргарита Семёновна вдруг сникла, будто из неё выпустили воздух. Глаза, всегда колючие как ёжиные иголки, стали мокрыми.
— Простите… — прошептала она. — Я… я просто завидовала. У вас семья, дочь, кот… А у меня… — она махнула рукой на свою квартиру, где пахло одиночеством и лекарствами. — Сын в Германии, уже десять лет не приезжает. Думала, если сделаю вам гадость… хоть кто-то заметит.
Ленка неожиданно рассмеялась. Горько, беззлобно: — Знаете, а мы вас боялись как огня. Думали, вы… типа Бабы-Яги.
— Яга, — фыркнула Маргарита Семёновна. — В мои-то годы… — И вдруг заплакала. Настоящими, тихими слезами.
Теперь по субботам Маргарита Семёновна печёт для нас пирог «Наполеон» — тот самый, который её сын обожал в детстве. А Ленка научила её скайпу: вчера они три часа болтали с Германией, пока соседка угощала внука-немца конфетами «из детства мамы».
Василий до сих пор побаивается её — видимо, помнит ту селёдку. Зато мои георгины цветут пышнее прежнего: оказывается, Маргарита Семёновна — бывший агроном. Теперь её балкон украшают не вяленая рыба, а кашпо с петуниями.
А шкатулку мы склеили вместе. Трещины остались, но Ленка говорит: «Теперь она ещё ценнее — как наша история». Иногда смотрю на эти золотые прожилки клея и думаю: странное дело — злость часто оказывается криком о помощи. И справедливость иногда выглядит не как наказание, а как протянутая рука.
P.S. Дорогие читатели!
А у вас были такие соседи-«Яги», которые оказались просто одинокими людьми? Делитесь историями — вместе посмеёмся и поплачем.