Алла стояла у окна, сжимая в ладонях осколки синей керамики. Утреннее солнце скользило по осколкам, превращая их в острые голубые звёзды. Это была их первая совместная ваза — куплена на блошином рынке в день годовщины, когда они ещё смеялись над трещинами на ней: «Зато уникальная!» Теперь она лежала в руинах у её ног, а голос мужа гремел из телефонной трубки:
— Ты вообще меня слушаешь? Я сказал, вернусь к ужину! И где мой галстук?
Она не ответила. Вместо этого взгляд упал на экран ноутбука, где два часа назад Катя, её подруга из института, прислала сообщение: «Приезжай. Хоть на выходные. У меня свободная комната». Алла закрыла глаза, вспомнив, как вчера он бросил в неё пультом: «Неудачница!» Из кухни донёсся запах подгоревшего кофе. В 23:47 она купила билет на поезд до Воронежа.
Поезд тронулся, вынырнув из туннеля в предрассветную мглу. Алла устроилась у окна, прижимая к груди потрёпанный рюкзак с парой футболок и томиком Ахматовой. В купе пахло углём и яблоками — соседка напротив, пожилая женщина в платке, чистила фрукт ножом с перламутровой ручкой.
— Вам? — протянула она дольку.
Алла покачала головой. Внезапно дверь купе распахнулась, и в проходе возник мужчина в чёрном пальто, сверяя билет с номером места.
— Кажется, мы оба ошиблись, — он улыбнулся, показывая билет на «Сочи». — Но если хотите... можем разделить купе. Я не кусаюсь.
Она кивнула, не глядя. Только когда он снял очки, чтобы протереть стёкла, она узнала шрам у левой брови. Максим. Тот самый парень, который десять лет назад исчез после её дрожащего: «Я беременна».
Они вышли на станции «Лазаревское», потому что Максим сказал: «Здесь море пахнет снегом». Алла не спорила. Ей хотелось бежать куда угодно — даже в декабрьскую сырость приморского посёлка. Они сняли комнату в гостевом доме, где обои пестрели розами, а из крана капала ржавая вода.
— Я тогда струсил, — сказал он позже, наливая ей гранатовый чай в треснувшую кружку. — Ты говорила о ребёнке, а я едва оплачивал съёмную комнату. Потом вернулся, но ты уже вышла замуж...
Алла сжала руки под столом, вспомнив, как пять лет назад её муж, тогда ещё жених, бросил в урну тест с двумя полосками: «Ты же знаешь моё отношение». Она молчала, глотая слёзы, а он добавил: «Ты ведь не хочешь быть как твоя мать?»
Ночью они бродили по пустой набережной. Фонари, обёрнутые в гирлянды, отбрасывали на асфальт жёлтые круги, будто гигантские монеты. Максим рассказывал о своей кофейне в Питере, о племяннице, которая рисует котов на салфетках, о старом сенбернаре по кличке Боня. Алла смеялась, и её смех эхом отзывался в пустых кафе шкаф с заколоченными окнами.
— Знаешь, почему согласился на эту авантюру? — он остановился под фонарём, и свет выхватил морщинки у его глаз. — Увидел в тебе ту самую Аллу, которая разрисовала мой гипс ромашками. Помнишь?
Она кивнула, не в силах говорить. В горле стоял ком, а в кармане жужжал телефон — муж прислал пятнадцатое сообщение: «Где ты? Ужин холодный».
Звонок, который всё изменил
Утром она проснулась от запаха кофе. Максим стоял на крохотной кухне, напевая что-то под нос. За окном падал мокрый снег, превращаясь в дождь, едва касаясь земли.
— Останешься ещё на день? — он протянул ей ветку сосны с шишкой. — Сегодня в парке фестиваль огней. Говорят, будут запускать фонарики.
Алла взяла шишку. Она пахла детством — тем временем, когда папа учил её разводить костры, а мама пела колыбельные перед сном. Тем временем, когда она ещё верила, что любовь — это не холодный ужин под крики футбольного комментатора.
— Останусь, — прошептала она, и телефон наконец умолк разрядившись.
В поезде обратно Алла уснула, уткнувшись лбом в стёкла. Проснулась от того, что Максим накрыл её своим шарфом — тёплым, пахнущим дымом и корицей.
— Если захочешь... — он запнулся, глядя на мелькающие за окном поля. — Рисовать ромашки на гипсе. Я всё ещё люблю сиреневый.
На перроне он обнял её, как тогда, в девятнадцать: крепко, но аккуратно, будто боясь раздавить хрупкую бабочку. Дома её ждал холодный борщ и записка на холодильнике: «Завтраки в контейнерах. Не забудь выключить плиту». Алла прошла в спальню, открыла шкаф. На дне, под стопкой его рубашек, лежал чемодан с наклейками «Сочи-2015». Внутри — коробка акварели. Не распечатанная.
Два письма
Через неделю она отправила два конверта.
Первый — мужу: «Ты спрашивал, где я была. Я искала себя. Прости, что не нашла нас».
Второй — в Санкт-Петербург: «Мой гипс всегда будет сиреневым. Приезжай, когда зажгут фонари на Неве».
А ещё она купила билет в Сочи. В один конец. На этот раз — без ошибок в номере поезда.
Обращение к читателям:
«Сколько раз вы закрывали глаза на крики души, чтобы сохранить «стабильность»? Мы держимся за пустые обещания, как за спасательный круг, боясь, что волны перемен унесут нас в никуда. Но что, если «никуда» — это и есть начало? Если ваше сердце ноет от тишины в собственном доме, если вы забыли, как смеяться до боли в щеках... Может, пора купить билет в неизвестность? Вдруг там, за поворотом, вас ждёт не чужой город, а та самая вы, которую вы похоронили в погоне за чужими «надо»?