В январе 2025 года одному из основателей и идеологов движения Сибпанк, поэту, философу, профессору ТюмГУ Владимиру Богомякову исполнилось 70 лет.
Автор: Светлана Рычкова.
То, что сын известного на всю страну отца – Геннадия Богомякова, советского партийного деятеля, первого секретаря Тюменского обкома КПСС, стал лидером неформального движения в этом городе, на мой взгляд, совершенно закономерно. И быть иначе не могло. Ведь все мы – люди своего времени, и оно отражается в нас, влияет на нас так же, как мы в нем оставляем след, и всякий этот мир по-своему отражаем.
Город для масштаба личности Владимира Богомякова – пожалуй, маловато. Его книги читают во всем мире, рок-группы сочиняют песни на его слова. Благодаря сообществам в интернете (Топос, Живой журнал, соцсети), сегодня есть возможность быть известным во всем мире. И Владимир Геннадьевич на весь мир блистал и продолжает блистать. Плюс научные поездки и выступления со стихами… Виртуозен, изобретателен, свеж, неординарен, фонтанирует идеями, жонглирует смыслами…
Я о нем бесконечно много могу писать в превосходной степени. Ни у кого не брала столько интервью – это седьмое, если мне не изменяет память. Просто просили, зная о том, что мы дружны с прошлого века, – у нас один круг общения. Но хватит преамбул. Перейдем к диалогу…
- Раз интервью приурочено к твоему юбилею, начнем с фактов: родился…
– Мама и папа мои познакомились на станции Яя Кемеровской области. Родился я в городе Ленинск-Кузнецкий этой же области, прожил там всего полгода, потом какое-то время мы жили в Новосибирске. Затем отец приехал в Тюмень работать в ЗапСибНИИГНИ. Он был там замдиректором, после – директором, потом стал работать в обкоме. Ну и я, будучи маленьким мальчиком, переехал сюда с родителями.
- И чего здесь заслучалось, какие были детские впечатления от Тюмени?
– Город рос на моих глазах, становился таким, как сейчас. У меня даже какого-то представления о городе нет. Потому что он столько раз кардинальным образом менялся… Когда приехал, были деревянные мостовые. Мы с бабушкой ходили гулять, и за Текутьевским кладбищем город заканчивался, там уже дальше были болота, где сидели утки. И охотники шли их стрелять. КПД никакого не было. А сейчас это центр города.
Мне нравился старый городской сад, там ходили гопники, можно было на лавочке пить портвейн. А сейчас это Цветной бульвар. Ну, могу и там погулять.
Где я сейчас работаю – в корпусе ТюмГУ на перекрестке Ленина и Перекопской, – жил мой друг Гриша. Я к нему по улице Ленина (я жил в пятиэтажке по Ленина, 63, где аптека,) ходил в гости. По дороге стояли старые деревянные дома, между домами делались кирпичные кладки, чтобы пожар не перекидывался с одного дома на другой.
Отличником я не был, более или менее был послушным, ничего ужасного не делал. Книжек всегда читал много. Когда мне было шесть лет, ещё до школы, заболел желтухой – попал в больницу (где когда-то лежал Распутин). Лежать было достаточно скучно, и меня дети и медсестры научили читать. Первая моя книжка была «Конек-горбунок». От нефиг делать я её прочитал раз пять, и запомнил наизусть.
Проучился десять лет в школе № 25, ни в какие кружки особо не ходил. Недавно встречались с одноклассниками. Было приятно всех увидеть, поговорить. Какие в школе были, такие и остались. Не стали ни мудрецами, ни злодеями.
- Город меняется, а люди не меняются?
– Люди, может, и не меняются, но ты видишь одних людей, а других не видишь. Когда я был маленький, то было ощущение, что в Тюмени одни сплошные гопники, какие-то бандитские рожи, причем они везде, окружают тебя со всех сторон. Сейчас такого нет. Сейчас лица более или менее нормальные.
Раньше я проходил от своего дома, доходил до Перекопской до друга, потом на работу – и встречал огромное количество знакомых по дороге, неподдающееся описанию! Сейчас я никого не встречаю. Раньше я ходил в филармонию и знал там ползала – от директора филармонии до зрителей. Сейчас если приду, не увижу там ни одного знакомого. Умерли они или уехали – не знаю. Но это, тем не менее, факт.
- Учился в нашем университете?
– Да, в принципе, можно было куда-то ехать поступать. Наверное, мне даже и родители бы помогли, но смысла в этом не было. Мне все равно, где жить. Не было желания жить в Москве или в Лондоне, мне и здесь нормально было.
- Факультет какой?
– Он тогда назывался историко-филологический, специальность моя была история.
- Аспирантура в Тюмени?
– Нет, я закончил учиться и начал работать с большим или меньшим успехом. Через лет пять-шесть поступил в аспирантуру в Новосибирск в ИФИФ – Институт истории, филологии и философии, директор которого был академик Павел Окладников.
- А научный руководитель?
– Очень крутой, всемирно известный человек – профессор философ, писатель и переводчик Виталий Целищев. Он математик, логик. Это удивительная личность! Диссертация моя была так себе, малоинтересная, но в общении с научным руководителем, который ездил в Америку и привозил жуткое количество книжек, сам переводил с английского, рассказывал, я черпал вдохновение.
- Это он тебя развил космополитически?
– Он был человек, который оказался для меня достаточно ценным в смысле информации, чего-то интересного.
- Кандидатская была уже по философии? Почему ты выбрал философию, а не историю?
– У меня было некое определенное разочарование в истории. Сейчас я к истории нормально отношусь – как к некоему ремеслу, прежний радикализм ушел из моей души. Человек-то я был глупый, в какой-то момент подумал: «Толку учиться, если меня учат какой-то ахинее?»
Хотя и философия… Я вот сейчас не могу прийти в аудиторию и начать рассказывать, как я в волейбол играл. А у нас философ, когда была тема «сознание», говорил: «Сознание – тема сложная. Я ездил в академию марксизма-ленинизма, и даже там мне сказали, что это – сложная тема. Давайте лучше я вам расскажу, как в Болгарии в волейбол играл». А я ждал чего-то другого, и немножко сильно обломался.
- Как случилось, что ты стал преподавать сам?
– Преподавание случилось случайным образом. У меня были малые эпизодические опыты. Когда работал у Бакштановского (директор Научно-исследовательского института прикладной этики, доктор философских наук, профессор), была лаборатория – приглашали попреподавать одно-два занятия. Это всё было несерьёзно. А потом получилось так, что был знакомый Виктор Костецкий, он работал в Строяке (Строительная академия, сегодня подразделение ТИУ – С.Р.), был завкафедрой всего – философии, истории, психологии. И он говорит: «Пойдем преподавать». Я: «Да нет у меня какого-то расположения этим заниматься, тем более мне это трудно, мне гораздо проще написать, чем говорить – здесь надо делать над собой усилие». Ну, он меня как-то уговорил.
И я решил попробовать. Стали мы преподавать с Мирославом Бакулиным и Сергеем Трофимовым (сегодня – сотрудник пресс-центра облдумы – С.Р.) в Строяке достаточно круто, харизматично. Бакулин там вприсядку плясал, я там тоже давал дрозда.
Преподавали там философию в то время тетушки, закончившие УрГУ. Они лекции давали как большую мудрость, будто они были на небе, и им Господь Бог и ангелы все это рассказали-продиктовали, и они читали по этим тетрадкам. А всякая шантрапа типа нас политологию вела. Ну, когда мне предложили её преподавать, мне показалось интересно: можно рассказывать про монархию, республику, Платона, Аристотеля, про всякие политические учения. И до сих пор меня называют завкафедрой политологии, которой нет уже лет 15! Её давно уже закрыли …
Сейчас преподаю безумную современную философию. Курс называется «Технологии мышления». Мы разбираем тексты, студенты пишут эссе. С курсом связано множество проблем и сложностей. Ну пригласили меня читать – и спасибо.
У аспирантов, сдающих кандидатский минимум, читаю курс «История и философия науки». Не успеваю всё втиснуть, что необходимо дать аспирантам, но стараюсь.
И третье – электив «Религии и мир», который мне достался от покойного Игоря Муравьева. У Муравьева он был действительно философский – онтология, гносеология, – но ко мне приходит очень сложный контингент студентов, и поэтому я сделал предельно попсовый вариант этого курса. Приходят узбеки, еле говорящие по-русски, или парень из Камеруна. Мы говорим с ними про ислам, африканские современные религии – это им интересно. Если б я загибал им про онтологии-гносеологии, было бы малопонятно.
- Я знаю, что ты плохо относишься ко всяком терминам – что мы там живем в посткультурном пространстве (постмодерн, метамодерн), но ты же философ, ты можешь определить эпоху, наше место в ей, наш город в этой эпохе…
– Люди очень разные, и сейчас одновременно происходят несколько каких-то эпох, укладов, волн. Люди живут в разных временах, в разных пространствах, в разных странах… Есть, например, монахи в Свято-Косьминской пустыне, которые живут по укладу, молятся Богу – они в своем христианском мире. Есть люди более космополитические. Правда, сейчас мир меняется, и космополитизм будет иной.
Я всегда живу в условиях разнообразия. Каким будет будущее – я не знаю. Когда я был маленьким – в 60-70-е годы, был образ будущего. Тогда мы знали, что в настоящем строят развитой социализм, впереди – коммунистическое общество. Журнал «Техника – молодежи» показывал города будущего, машины на воздушных подушках, полеты в космос. И люди были устремлены в будущее.
Сейчас мы живем так, будто будущего вообще нет. Говорят, что мир меняется, но что будет завтра – никто сказать не решится. Будущее совершенно открыто. В таком мире мы сегодня живем.
- Тюмень как место непростое – актуально?
– Я нормально к Тюмени отношусь. Не скажу, что люблю, без ума от города. Но он меня устраивает, я в нем живу. Есть люди, которые с детства страдают: «Я не могу в Тюмени жить, вот бы уехать в Питер, в Москву». У меня такого никогда не было. Жил бы в Москве или в деревне – и там бы жил.
Тюмень была интересна тем, что, когда началось освоение нефти и газа, много людей приезжало из разных городов. Раньше была мода Тюмень уничижать, сейчас говорят: «Тюмень – лучший город земли». Я не сильно понимаю, почему он лучший – по каким показателям, но, с другой стороны, и что место ужасающее, и что люди плохие – я этого не вижу. Люди такие же, как везде, – особой плохости я не замечал.
Я за свою жизнь видел Тюменей пять-восемь. Они друг с другом не совпадали. Разные по образу жизни, людям, архитектуре. Она всегда вываливалась за свои рамки, всегда была больше тех рамок, в которых оказывалась. Видимо, потому что сюда постоянно ехали люди. В то же время освоения нефти и газа – маленький купеческий городок совсем не был рассчитан на такие потоки.
Журнал "Сибирское богатство" № 1 (249) 2025. Продолжение следует.
Больше материалов читайте на канале «МАШБЮРО: сибирское сообщество рок-н-ролла». Мы ВКонтакте. Присоединяйтесь!
ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ: