В тот день я полез на чердак за старым утюгом — хотел кота напугать, он у меня с детства их боится. А нашел… Ну, знаете, такое дело: сундук, чемодан, шкатулка — всегда в кино с этого начинается. Только в жизни всё куда прозаичнее. Чемодан валялся под балкой, присыпанный трухой, словно его лет сто никто не трогал. Крышка скрипела, как бабушка от ревматизма, а замок висел криво — видать, кто-то уже пытался вломиться. Я, конечно, не из робких, но сердце ёкнуло: вдруг внутри скелет? Или золото? Хотя с моей-то удачей…
Вскрыл скрепкой — дедовский метод, между прочим. Внутри — ни денег, ни костей. Зато письма, потрепанный блокнот, фото в рамочке и… женская перчатка с дыркой на указательном пальце. Странно, да? Первым делом глянул фото — молодой дед в военной форме и незнакомая женщина. Держатся за руки. А бабушка-то у нас другая была. Вот тебе и раз.
Письма начал читать — глаза на лоб полезли. Оказывается, дед мой в сороковых не только немцев гонял, но и с радисткой из части роман крутил. «Дорогая Лиза…» — так и начиналось каждое. А в блокноте — шифровки, даты, названия городов. Ну, я и прикинул: шпион? Двойная жизнь? Или просто любовь под свист пуль? Бабушка об этом молчала как партизан — ни полслова за всю жизнь.
Тут, кстати, кот подвыл на лестнице — я аж подпрыгнул. Решил спуститься, чайку хлебнуть для храбрости. Сижу, кручу в руках ту самую перчатку — и вдруг замечаю: внутри метка «Л.К., 1944». Логично — Лиза Ка… Кузнецова? Ковальчук? А бабушка наша — Анна Петровна. Значит, точно не она.
На следующий день рванул к тетке — нашей семейной летописице. Сунул ей фото: «Кто это?». Она побледнела, зашипела: «Откуда у тебя?!» — да за уши меня драть начала. Оказалось, Лиза — та самая радистка — погибла под Кёнигсбергом. А дед после войны искал ее родных, да так и не нашел. Письма хранил, как святыню, да бабушка однажды чуть не спалила — ревновала, вишь. Вот он и засунул чемодан подальше, на чердак.
— Да он тебе герой, а не изменник! — тетка выдохнула, смахнув слезу. — После Лизы совсем другим стал…
Вечером я вернул чемодан на место. Не мое дело копаться в дедовых ранах. Хотя… Теперь, когда бабушка ворчит на его портрет, я тихонько улыбаюсь. Знаю ведь: под стрелой гимнастерки у него на сердце — две любви, две войны. И обе — до конца.
А перчатку оставил себе — как напоминание. Чтоб не судить строго тех, кто оставил чемоданы с секретами… Вдруг и мои внуки когда-нибудь полезут на чердак.