Когда я кончал читать «Доктор Живаго» (1945-1955) Пастернака, я словно ходил по облакам. Наверно, это надо считать настоящим реализмом, то есть угадыванием в социуме того, что уже прорезалось, но ещё никто, кроме автора, не видит. Пастернак предвидел то, что назвали хрущёвской оттепелью. Пастернак ждал большего общественного (и властного) внимания к личности.
И очень приятно, спустя годы и годы, прочесть что-то подобное от имени англичанина:
«На взгляд Дейви, советских цензоров не устроило в романе то, что автор, не отрицая советский образ жизни, явно считал личную жизнь важнее жизни общественной
...отсутствием в «английском климате» «больших мыслей и больших чувств», тогда как во всем творчестве Пастернака мотив «слушай голос жизни» превратился в «только оставайся живым до конца» и ощущалось присутствие чувства истории, идущее от неисчерпаемого русского символизма и вдохновения революции» (https://cyberleninka.ru/article/n/chto-znachil-boris-pasternak-dlya-donalda-deyvi/viewer).
Просто социальное будущее Пастернак чуял.
А оно было громадным и как раз контрреволюционным (историк Е. Спицын назвал хрущёвскую оттепель слякотью, с неё и начался конец лжесоциализма, реставрация капитализма и крах СССР заодно и по случаю). Переродились коммунисты и рабочий класс (а крестьяне и не выходили из этого состояния) в мещан, которым капитализм показался более заманчивым и более соответствующим их мещанству.
И я подумал: а нельзя ли это всё как-то почуять в стихотворении Пастернака, написанном через год после завершения «Доктора Живаго»?
Перемены
Я льнул когда-то к беднякам
Не из возвышенного взгляда,
А потому, что только там
Шла жизнь без помпы и парада.
.
Хотя я с барством был знаком
И с публикою деликатной,
Я дармоедству был врагом
И другом голи перекатной.
.
И я старался дружбу свесть
С людьми из трудового званья,
За что и делали мне честь,
Меня считая тоже рванью.
.
Был осязателен без фраз,
Вещественен, телесен, весок
Уклад подвалов без прикрас
И чердаков без занавесок.
.
И я испортился с тех пор,
Как времени коснулась порча,
И горе возвели в позор,
Мещан и оптимистов корча.
.
Всем тем, кому я доверял,
Я с давних пор уже не верен.
Я человека потерял
С тех пор, как всеми он потерян.
1956 г.
Вся трагедия СССР была в изначальной отсталости страны и ошибке Ленина в надежде на Мировую революцию. Отсталость превратила Россию в слабое звено капитализма, из-за чего якобы социалистическая революция в ней случилась в первой. По Ленину это было не страшно, поскольку Мировая должна была догнать.
А она не случилась. И в ожидании её виноват был Маркс. Его исследовательскому уму, да, забрезжило, что революционность рабочего класса со временем спадёт. Но, как назло, случилась революция 1848 года. Маркс увлёкся практикой революции. Задавил попутно Прудона, чья стратегия больше подходила спаду революционности рабочих.
Ленина тоже увлекли события. Нет. Он вывернулся, осознав ошибку с Мировой революцией: идеей построения социализма в одной стране. Но идея в условиях отсталой страны потребовала лжи. На словах – против мещанства, а на деле – за. Последнее привело сперва к отмене партмаксимума, потом к хрущёвской слякоти, потом – к приятию теории конвергенции социализма и капитализма, социализма с человеческим лицом (что было маскировкой авторов теории для подхода к лёгкому решению о реставрации капитализма).
А настоящий выход из тупика отсталости, враждебного капиталистического окружения и необходимости централизма был в невероятно воинствующем идеализме непрерывного крика про ПОКА тоталитаризм. А не в формальности этого крика.
Формальность взяли на вооружение мещане.
Мещан и оптимистов корча.
При таком раскладе легко было обидеться на недостаток внимания к личности.
Уклад подвалов без прикрас
И чердаков без занавесок.
Тут надо осознать различие между лирическим героем, «Я», и образом автора. Образ автора – принципиальнейший человек. Он заставляет признаться «Я» в том, что «испортился». Стал мещанином. Что нереалистично. Никто из властвующих мещан в своём мещанстве не признавался. Разве что вспоминается наименьший из властвующих мещан, Сталин. Когда ему донесли, что у Рокоссовского любовница, что, мол, делать будем, он ответил: – Что будем, что будем… завидовать будем! – Мог ли Пастернак оставить нереалистичность? – Нет. Он заставляет «Я» оговориться: «корча».
То есть для образа автора важно по отношению к мещанству и «да», и «нет».
«Да» нужно для большего внимания к личности, «нет» – от осознания, что «да» мещанству вернёт страну к «голи перекатной», краху Справедливости. То есть для образа автора революция была ценна, хоть и привела к централизму.
Ну, как и полагается настоящему реализму: он над схваткой. Аморальный он, можно сказать. Зато истина исповедуется в глубине души. Потому так царствует простота изложения.
Он «как считает профессор Эссекского университета Анджела Ливингстоун изменил свой стиль «трудного поэта» <…> стал более простым, доступным, непосредственным, «личным»» (Там же).
23 февраля 2025 г.
