Так случилось, что еще подростком Сидор запомнил наизусть многие стихотворения Арсения Тарковского (1907 – 1989).
Не потому, что в школьные годы это был его любимый поэт, просто строки, которые он порой читал в купленной книге почти автоматически, скользя по ним глазами, легко запоминались. Но понимание их пришло гораздо позже. Сначала зацепила мысль талантливого барда Геннадия Жукова, который считал, что Арсений Александрович был единственным, кто показал, что такое «старчество поэта». Вряд ли единственным, но Тарковскому удалось это действительно замечательно. И не зря первую свою книгу, выпущенную уже в 55 (до этого читатели знали его лишь как крупного переводчика), он назвал «Перед снегом».
Это неизбежное ожидание первого снега, увядания и страстная мольба (молитва?) продлить жизнь – основа стихотворения «Поздняя зрелость»:
Не для того ли мне поздняя зрелость,
Чтобы, за сердце схватившись, оплакать
Каждого слова сентябрьскую спелость,
Яблока тяжесть, шиповника мякоть,
Над лесосекой тянувшийся порох,
Сухость брусничной поляны, и ради
Правды - вернуться к стихам, от которых
Только помарки остались в тетради.
Все, что собрали, сложили в корзины,-
И на мосту прогремела телега.
Дай мне еще наклониться с вершины,
Дай удержаться до первого снега.
Покрывший землю белый снег, деревья без листьев – все это, казалось бы, устойчивые приметы заснувшего, успокоившегося на время мира, но странным образом у Тарковского зима превращается в настоящее поле битвы, быть может, последней. По крайней мере, таким видит Сидор поздний шедевр «Зима в лесу».
Свободы нет в природе,
Ее соблазн исчез,
Не надо на свободе
Смущать ноябрьский лес.
Застыли в смертном сраме
Над собственной листвой
Осины вверх ногами
И в землю головой.
В рубахе погорельца
Идет Мороз-кащей,
Прищелкивая тельца
Опавших желудей.
А дуб в кафтане рваном
Стоит, на смерть готов,
Как перед Иоанном
Боярин Колычев.
Прощай, великолепье
Багряного плаща!
Кленовое отрепье
Слетело, трепеща,
В кувшине кислорода
Истлело на весу...
Какая там свобода,
Когда зима в лесу.
От неизбежной зимы жизни не уйти, как невозможно вычеркнуть ее из природного календаря. Также невозможно заглушить голос совести, даже если он звучит во сне и остается после пробуждения лишь едва слышным отголоском. Каждый из нас хотя бы на миг ощущает себя Петром, отрекшимся от чего-то невероятно дорогого и важного:
Просыпается тело,
Напрягается слух.
Ночь дошла до предела,
Крикнул третий петух.
Сел старик на кровати,
Заскрипела кровать.
Было так при Пилате,
Что теперь вспоминать?
И какая досада
Сердце точит с утра?
И на что это надо -
Горевать за Петра?
Кто всего мне дороже,
Всех желаннее мне?
В эту ночь - от кого же
Я отрекся во сне?
Крик идет петушиный
В первой утренней мгле
Через горы-долины
По широкой земле.
Последние десять лет жизни поэт почти не писал стихов – подступали болезни, его силы подорвала эмиграция, а через некоторое время и смерть сына Андрея, прославленного режиссера. В 1978-м, за 11 лет до собственного ухода, Арсений Алксандрович словно подводит итог жизни:
В последний месяц осени, на склоне
Суровой жизни,
Исполненный печали, я вошел
В безлиственный и безымянный лес.
Он был по край омыт молочно-белым
Стеклом тумана. По седым ветвям
Стекали слезы чистые, какими
Одни деревья плачут накануне
Всеобесцвечивающей зимы.
И тут случилось чудо: на закате
Забрезжила из тучи синева,
И яркий луч пробился, как в июне,
Как птичьей песни легкое копье,
Из дней грядущих в прошлое мое.
И плакали деревья накануне
Благих трудов и праздничных щедрот
Счастливых бурь, клубящихся в лазури,
И повели синицы хоровод,
Как будто руки по клавиатуре
Шли от земли до самых верхних нот.
Ведь закат жизни все равно остается жизнью.