Кривцов сидел на жёстком стуле, руки связаны за спиной, голый торс располосован кровавыми следами. Грудь медленно поднималась и опускалась, с каждого вдоха срывался хрип. На полу под ним растекалась темная лужа крови и пота. Голова склонилась на грудь. Губа разбита, кровь запеклась на подбородке. Но глаза оставались ясными, холодными. Синие, глубоко посаженные глаза смотрели из-под полуопущенных век – цепкие, проницательные, как у зверя, загнанного в угол, но не сломленного.
Перед ним стояло ведро – ржавое, с обитыми краями, из него несло застарелой мочой и ещё чем-то гадким. Стул под Кривцовым скрипел каждый раз, как он пытался шевельнуться, но руки были затянуты слишком туго, верёвки впивались в запястья. В воздухе висел тяжелый запах пота, крови и чего-то ещё, тлетворного, лагерного.
Дверь скрипнула. В помещение вошёл Яков Степанович, начальник лагеря. Грузный, в добротной шинели, под низ которой была надета накрахмаленная рубашка, запонка сверкнула на манжете. Лицо мясистое, бледное, с тонкими губами, заплывшими жиром щеками. Маленькие поросячьи глазки бегали, светились лукавым огоньком, в их глубине плескалась непомерная жестокость. Лысый, с красноватыми пятнами на затылке, он подошёл к Кривцову, остановился перед ним, заложив руки за спину.
– Ну что, Кривцов, – голос его был вязким и противным, как протухшее сало, – добегался, профессор? На свободу захотел? – Он наклонился ближе, изо рта пахнуло чесноком и самогоном. – А ведь был умным человеком. Лекцию читал про народовластие. Студентишки на уши вставали, так ведь?
Кривцов молчал, глядя куда-то сквозь Якова Степановича. Тот усмехнулся, потянулся к ремню, достал серебряную флягу, открутил крышку. Сладкий запах самогона наполнил комнату. Яков сделал глоток, сморщился, вытер губы кулаком.
– Думал, что выберешься? В тайгу, значит? А знаешь ли ты, что будет с теми, кого поймают? А ведь всех поймают. Зэки – народ шустрый, но мы шустрее. Весной может быть найдут вас, гниющих под снегом, да только и всего. – Он провёл пальцем по щеке Кривцова, смазав кровавую полоску. – Да и выжить в тайге… Что ж, мужик ты находчивый, может, и выжил бы. Но не с такими дохляками, как те двое. Ох, и визжали они, когда их допрашивали. Слышал бы ты!
Кривцов поднял голову. В глазах его полыхнуло что-то дикое, лихорадочное. Яков Степанович заметил это, оскалился.
– А вот Лидочка твоя… Вот она, знаешь ли, тише плачет. В подушку шепчет, чтоб я не слышал. Но я-то слышу. О, как слышу! – Он засмеялся, толстые плечи заходили ходуном. – И знаешь что, профессор? Она ведь всегда думает о тебе. Говорит: «Андрей, Андрей…» – Он скорчил жалкую мину, голос его стал тонким, скулящим. – Но я ей напомнил, где ты. И что с тобой делают. – Он пнул ведро, оно с грохотом покатилось по полу, гулко зазвенело. – Я ей объяснил, что из таких, как ты, только удобрения получаются. Либо в яму, либо на колени передо мной. Ну, она выбрала второе. А ты?
Кривцов молчал. Лицо его оставалось неподвижным, но в глазах плескалась такая ярость, что Яков Степанович невольно отшатнулся, хотя и быстро взял себя в руки. Он прищурился, наклонился ближе, дыша в лицо Кривцову.
– Плачешь внутри, да, профессор? Хотел её спасти, а она подо мной стонет. Каждый раз. Каждую ночь. И знаешь, что самое забавное? Она думала, что ты умер. А я ей теперь когда ты нашелся, отвечаю, что так и будет… Скоро.
Кривцов моргнул, губы его дрогнули. Он склонил голову, словно опустил руки, сдался. Яков Степанович удовлетворённо ухмыльнулся, выпрямился, хлопнув себя по бедру.
– А знаешь …Я ей самогонку даю. Она пьёт, чтобы забыться. А потом ложится рядом. И плачет. – Он повернулся, двинулся к выходу, бросив через плечо: – Вот так умирают профессора. Безропотно. Безымянно.
Дверь скрипнула. Яков что то обсуждал стоя в коридоре. Кривцов с минуту сидел неподвижно, тело его было как камень. Потом губы его дрогнули, уголки изогнулись, обнажая окровавленные зубы. Он засмеялся – глухо, хрипло, с надрывом, как смеётся тот, кто уже не боится смерти.
И, не переставая смеяться, выплюнул золотую монету на пол. Она покатилась к двери, звякнула, сверкая в тусклом свете лампы.
Яков Степанович влетел обратно в комнату, как бык, почуявший кровь. Захлопнул за собой дверь, не обращая внимание на оставшегося за ней собеседника. Глаза его налились жадностью, он наклонился, поднял монету, рассматривая её на свету.
– Где взял? – прошипел он, сглатывая слюну. – Говори?!
Кривцов поднял голову, и на его лице снова появилась улыбка. Теперь в глазах горел другой огонь – тот, что не угасал ни от побоев, ни от боли.
– Я покажу. Только отпусти Лиду, – прошептал он, голос был хриплым, как у умирающего. – Отпусти её, и я отведу тебя туда, где горы золота. Хватит на всех. На тебя, на меня, на весь лагерь…
Яков Степанович смотрел на него, сглатывая слюну, не пряча жадность блестящую в глазах.
**********
Яков Степанович побагровел. Лицо налилось кровью, толстые щеки задрожали от ярости. Маленькие, глубоко посаженные глаза сузились, превратившись в узкие щёлки, в которых светилась жадность, перемешанная с бешенством. Он шагнул вперёд, тяжело нависнув над Кривцовым, словно глыба грязного жира в шинели, натянутой на мясистые плечи.
— Где взял, сука?! — Прошипел он, сплёвывая слова, как яд. — Где? Говори, пока я тебе зубы не выбил!
Он замахнулся, кулак сжался. Удар пришёлся в скулу, голова Кривцова дёрнулась, хрустнуло, как будто что-то внутри треснуло. Кровь брызнула из разбитой губы, покатилась тёплыми струйками по подбородку. Но Кривцов не издал ни звука. Только улыбнулся, едва заметно, кривой, болезненной усмешкой, от которой по спине Якова Степановича пробежал холодок.
— Думаешь, ты умный?! — Яков Степанович рявкнул, снова замахнулся, ударил. На этот раз по носу. Хруст. Кровь хлынула потоками, окрасив подбородок в густой багрянец. Кривцов закашлялся, всхлипнул, но глаза остались ясными, холодными, как лёд.
— Говори, где взял?! — Яков Степанович захрипел, хватая Кривцова за голову, дёрнул вверх, заставив посмотреть в свои маленькие, налитые кровью глаза. — Думаешь, я тебя отпущу? Думаешь, ты сможешь выбраться отсюда? Ха! Ты ведь знаешь, что здесь я бог, мать твою! Я решаю, кто дышит, а кто гниёт под снегом! Я решаю, кто станет удобрением, а кто будет ползать у меня под сапогами! Я — хозяин здесь! Я — царь, мать твою!
Он отпустил волосы Кривцова, голова того качнулась, ударившись о спинку стула. Кривцов зажмурился на секунду, поморщился, но снова посмотрел на Якова, по-прежнему не теряя этого странного, вызывающего спокойствия.
— Ты думаешь, я тебя убью, и всё? Думаешь, твоя Лидочка вздохнёт с облегчением? Ха! — Яков Степанович усмехнулся, оскалив жёлтые зубы. — Нет, профессоришка. Я не дам ей покоя, пока ты дышишь. Я возьму её снова и снова, пока она не начнёт меня любить. Я заставлю её скулить... как сучонку!
Лицо Кривцова дёрнулось, мышцы напряглись под кожей. Глаза сузились, в их глубине сверкнула что то, но он не проронил ни слова. Только выплюнул кровь на пол, прямо в ноги Якову Степановичу.
— Ах ты тварь! — Яков взревел, отступил на шаг, но тут же снова кинулся на Кривцова. Кулак врезался в живот, воздух вырвался из лёгких Кривцова свистом, тело сжалось, но верёвки не позволили согнуться. Он только хрипнул, но глаза оставались такими же холодными, безмолвными, исполненными ненависти.
Яков Степанович осатанело замахнулся ещё раз, но в последний момент остановился, тяжело дыша. Его глаза забегали, пальцы дрожали. Он наклонился вплотную к лицу Кривцова, шипя, как змей: — Ты будешь смотреть, как я её ломаю. Может тогда станешь разговорчивей.
Кривцов поднял голову. Усмешка вернулась на его губы, и в голосе зазвучала сталь:
— Я не прошу тебя её отпустить. Я требую, чтобы её больше ни одна тварь не тронула. Ни ты, ни твои шакалы. Ни разу. Понял меня?
Яков Степанович замер. Он не ожидал такой дерзости. Злость вспыхнула в его глазах, но что-то в лице Кривцова заставило его отступить на шаг. Какой-то огонь, который горел в этих холодных синих глазах, как будто сам дьявол смотрел на него сквозь этого побитого, истекающего кровью человека.
— Ты требуешь? Ты Заключённый! Жалкая мразь, которую я мог бы сейчас же... — Яков задохнулся от ярости, но не договорил. Внутри него шевельнулся страх, мерзкий, холодный, липкий страх, которого он не испытывал уже давно. Он снова посмотрел на Кривцова, прищурился, наклонился:
— А что мне за это будет? Почему я должен тебя слушать? Что ты мне дашь, профессоришка? Что у тебя есть, кроме этой глупой улыбки?
Кривцов выпрямился, насколько позволяли верёвки. Его голос стал твёрдым, как сталь, и в нём звучала решимость:
— Я отведу тебя туда, где ты найдёшь больше золота, чем когда-либо видел. Целую пещеру. Драгоценности, которые лежат там веками, ждут только тебя. Станешь богаче всех, кого знал. Я покажу тебе путь. Только отпусти Лиду. И не смей к ней прикасаться. Больше никогда.
Он замолчал, и в наступившей тишине было слышно только тяжёлое дыхание Якова Степановича. Тот сглотнул, глаза его заблестели. Жадность медленно вытесняла ярость, превращая лицо в отвратительную маску алчности.
— Пещера, говоришь? Золото? Ха! Думаешь, я тебе поверю? Думаешь, я такой дурак?
— Ты поверишь, – ответил Кривцов, голос его был твёрдым, холодным, как лёд. – Ты уже поверил. Иначе зачем бы ты всё ещё говорил со мной?
Яков Степанович замер, потом ухмыльнулся, шагнул к двери.
— Посмотрим, профессоришка... Посмотрим.
Дверь грохнула, захлопнувшись за ним. Кривцов остался сидеть, тяжело дыша, кровь продолжала стекать по подбородку, но глаза его светились холодным огнём.
ПРОДОЛЖЕНИЕ РАССКАЗА <<<< ЖМИ СЮДА