24 октября 1981 года у меня родился первый сын. До его рождения мы с его матерью прожили в законном браке семь месяцев. Сопоставив даты, девчонки на работе смеялись, что ребёнок появился на свет семимесячным. Но он родился, как положено — девятимесячным. Всё просто: подав заявление в ЗАГС, мы решили, что соединили свои судьбы для рождения детей, решили: пусть будет, как будет, как Бог положит. Имя Максим ему дала жена Марина.
Ощущение, что я отец, пришло не сразу. Даже забирая сына из роддома, я ещё не чувствовал себя папой. Это случилось позже, когда в шестимесячном возрасте он серьёзно заболел, было даже подозрение на менингит. Вот тут-то и пришло осознание отцовства, осознание, что это сын, родное существо. Ситуация была очень серьёзная, возможные последствия болезни грозили не менее серьёзными осложнениями, тем более в таком возрасте. Но, слава Богу, всё обошлось.
Так мы и жили потихоньку. Однажды, это был очень интересный случай, жена попросила меня сходить в магазин, купить всё для выпечки блинов, а я решил пошутить и сказал, что не хочу, предлагаю, чтобы она послала сына. Она, недолго думая, спрашивает сына, которому тогда было около трёх с половиной лет, смог бы он сходить за продуктами. Он с энтузиазмом согласился (знаете, как дети скоры на подъём в этом возрасте — это потом мы, не позволяя им помогать, отучаем их от хороших привычек). Мать дала ему денег, наказала купить булку хлеба, бутылку молока и пачку творога для блинчиков. Сын, быстро собравшись, выскочил на улицу. Жена с вызовом смотрела на меня, в её глазах читалось: «Ну, и как же ты теперь поступишь?» Я кинулся вслед за сыном. Он бы не потерялся, но мальчик ни разу ничего не покупал и понятия не имел, как это делать. Несмотря на то, что магазин находился недалеко, догнать постреленка я не успел. И тут мне пришла мысль понаблюдать за его действиями. Раньше центральный гастроном представлял собой большое помещение со сплошными стеклянными витринами, самообслуживание отсутствовало. Сын подошёл к хлебным полкам, взял булку, подошёл к кассе, дотянулся до тарелочки, выложил туда все деньги. Надо было видеть, как дородная кассирша перевешивалась всем телом через прилавок, чтобы посмотреть, кто это там чего хочет. Я только наблюдал через окно, разговора не слышал, но по реакции людей догадался, как там рассуждают о нерадивых родителях бедняжки. Получив сдачу, сын двинулся через весь магазин в молочный отдел. Там также надо было сначала заплатить в кассу, а потом получить товар. Он снова, с трудом дотянувшись, положил деньги на прилавок. Кассир спрашивала у мужчины, стоявшего в очереди позади Максима, что ему надо, думая, что он положил деньги, Максима совсем не было видно, — и опять та же картина с перевешиванием тела через прилавок и расспросами. По всей вероятности, услышав фразу: «Мне надо молока», — женщина отбила чек на три бутылки вместо одной. Забрав чек и сдачу, сын пошёл за молоком к прилавку, который на этот раз оказался пониже, и здесь продавец долго разговаривала с сыном. Видимо, понимая, что такой груз ему не донести, сердобольная женщина вышла из-за прилавка с пакетом молока и, добавив туда хлеб, пошла, провожать его на улицу. На дворе стояла зима, она была раздетая, но довела его до угла. Дальше сын пошёл самостоятельно, волоча по земле сумку с продуктами. Поняв, что сынок справился с задачей, я, подойдя со стороны, окликнул его. Он обернулся и радостно известил меня, что всё купил. Спросил, что я тут делаю. Я ответил, что просто шёл мимо. Отдав мне пакет, он побежал со мной рядом вприпрыжку, а дома долго рассказывал маме, как делал покупки. Оказалось, что он забыл про творог. Я собрался и уже один пошёл в магазин. Там я услышал бурное обсуждение продавцами недавнего визита сына: с их слов, родители ребенка — алкаши, особенно папочка, не соизволивший по просьбе мамы сходить за продуктами. Сын, видимо, объяснил им ситуацию со своей точки зрения. У них был только один вопрос: дошёл ли мальчик до дома или нет? Я пытался успокоить их, что мальчик дошёл, но они так поднялись на меня, негодуя (все мы, мужики, одинаковые)… Я даже обрадовался, что не успел сказать им, кто отец ребёнка. Я молча купил творог и пошёл домой. Неважно, что думали и говорили продавцы, я знал — мой сын взрослеет. И уже в таком возрасте может справляться с непростыми задачами, мою грудь распирала гордость. Дома я хвалил его, жена пекла блинчики, мы ели их и обсуждали сыновний подвиг.
Однажды жена сказала, что сын заигрывается, терпит до последнего, не идёт в туалет, а потом писает в штаны. На разговоры с ним об этом он не реагировал. Я решил с ним поговорить, объяснил, что вредно долго терпеть, не ходить в туалет, и потом вредно ходить мокрым, тем более это ещё и пахнет неприятно. Мы вроде договорились, но все продолжилось в прежнем режиме. Я ещё несколько раз с ним говорил и даже угрожал ремнём. Сын был гиперактивным ребёнком: помню, как-то он сидел за столом, потом встал и запрыгал на месте; на вопрос, что он делает, он ответил, что устал сидеть. За лето он снашивал до шести пар сандалий — подошвы все были в дырках. Ремнём я детей не бил никогда; исключением был этот единственный случай. Однажды, после очередного такого поступка, я снял с него штаны и стал заставлять их нюхать. Я надеялся, что это запомнится ему, но он категорически отказывался. Тогда я положил его на диван и стал бить ремнём в надежде, что он сдастся. Мне так и не удалось его сломить. Сжалившись, я придумал причину, извиняющую его неповиновение, на том всё и закончилось; больше сын в штаны не писал. Возраст его был такой, в котором дети себя не помнят. Я подумал, что урок удался и всё забылось. Но когда он стал старше, я при нём кому-то сказал, что никогда не бил своих детей. Дождавшись ухода того человека, сын признался мне, что всё помнит, тем самым уличив меня во лжи. Я, конечно, сразу же извинился перед ним, на что он сказал, что не обижается, и это было всё-таки правильное решение. А я понял, что всё яркое в жизни детей запоминается надолго.
Был ещё случай, на грани «помнит — не помнит». Надо спросить его. Мы поехали на природу, в наше любимое место — старицу Ченчерь. Приехав туда, обустроившись и поймав, рыбы, мы развели костёр и сварили уху. Уха была очень жирная, так как было заложено несколько партий рыбы. Вы знаете, как варится уха: сначала варится картофель, потом, уже в самом конце, кладётся рыба. Варится она очень быстро — пять-десять минут. Глаза побелели — и вытаскивай. Закладок рыбы было три или четыре. В тех местах всегда хороший улов. Сын сидел напротив меня, с другой стороны костра и котелка с ухой. Пар из котелка не шёл, потому что уха была покрыта толстым слоем жира. Я налил Максиму в тарелку и предложил идти ко мне кушать. Он ещё плохо ходил и пошёл напрямую через костёр. Пока я соскочил, чтобы подхватить его, он завалился в котелок правой рукой. Мы быстро его подхватили и быстро сняли одежду. Но жирная уха уже сделала своё дело. Вы не слышали вопля, который раздался сразу и не прекращался минут тридцать, пока я нёсся на своей машине в город, в больницу. Мы ехали по прямой дороге, по горам. До асфальта было далеко. Минут через тридцать он, видимо, заснул от усталости. В городе все больницы были закрыты: был выходной. И уже в железнодорожной поликлинике нам оказали помощь. Нам порекомендовали купить очень эффективный спрей. Я быстро съездил в аптеку. Сын успокоился и повеселел. Вся рука была обожжена. Но ожог быстро прошёл, и шрамов не осталось. Это мы просто быстро сняли одежду после случая. Моя неосмотрительность и его доверие мне — результат случившегося. Как говорила бабушка Наташа: «Знать бы, где упасть, соломку бы постелил».
Ещё один случай, который должен запомниться сыну. Я был на весенней сессии. Он с мамой гостил у бабушки. Зайдя к ней в комнату, он собрал бумагу и для котёнка стал топить баньку. Так он говорил мне: «Хорошую я баньку растопил». Он поджёг бумагу и, плотно закрыв двери спальни, вышел. И, видимо, забыл. Тёща, учуяв запах дыма, стала ругать тестя. Он имел привычку, выпивши, лёжа на диване, курить и бросать окурки за спинку дивана. Но никогда ничего не загоралось. А тут, видимо, пока не пошёл дым из спальни, ругали тестя. Когда открыли дверь в комнату, а там уже огонь полыхает сильный. Вызвали пожарную, потушили. Жена наказывала сына и сильно била его по рукам. Тёща отобрала любимого внука, прижала к себе и стала успокаивать. Мне она рассказывала, что Максим, всхлипывая, говорил ей, что он вырастет и всё бабушке купит. Она очень любила его, хотя всегда желала внучку. Ей сейчас девяносто, а внучки так и нет. Они часто сидели, обнявшись, Максим был ласковым ребёнком.
Мои дети — это самое дорогое. Я никогда не думал, как буду воспитывать четверых. Всего всегда хватало. И только после окончания Марией, последней дочерью, института у меня случился инсульт, и мы всё потеряли. Тогда ещё думали, что хорошо успели выучить. Да, Господь дал нам это сделать и послал новое испытание — банкротство. Но об этом в своё время.