Продолжаю постить на тему японской красоты...
Югэн (幽玄) — наверное, самая любимая из всех японских эстетик, близкая моей душе.
Она про красоту скрытого, не лежащего на поверхности: про красоту намёка.
Мастер Югэн наносит несколько штрихов и оставляет пространство для фантазии: будь то живопись, поэзия, музыка или кино...
В них всегда остаётся недосказанность.
Зритель, читатель или слушатель, таким образом, не имеет готовой картины, а является соавтором произведения.
Его созерцание — активное, участвующее и творческое.
Примером Югэн в японской культуре может служить театр Нон, где актёры передают глубокие эмоциональные состояния через минималистичные и замедленные движения.
Японские художники также практикуют Югэн, используя лёгкие мазки и приглушённые цвета, лишь намечая очертания рек, гор и лугов, которые кажутся одновременно знакомыми и загадочными, покрытыми дымкой тишины и уединения.
Югэн — это пейзажи в тумане, сумерках, первых лучах рассвета или последних на закате...
Здесь исключается прямое чувственное восприятие объекта, ощущение полноты и живости, настоящего момента.
Образы Югэн приходят, скорее, из вечности: они не реалистичны, но часто символичны.
Их хочется познать, но для этого в работу должна включиться интуиция.
Полутьма Югэн бывает пугающая, в ней кроются мысли о неминуемости смерти.
И, действительно, туман, сумерки, лунные ночи могут вызывать не только романтические, но и печальные, и страшные чувства...
Однако присутствие такой мысли, пусть даже неосознаваемой, переводит нас из области конкретного в сферу абстрактного, настраивает на философский лад.
Сами японцы описывают Югэн как некое четвёртое (помимо длины, ширины и высоты) измерение.
Как нечто кроющееся за словами, за предметами, за всей ощутимой реальностью.
Эстетика Югэн создаёт как бы паузы, как бы пустоты, которые наполняются затем психическим материалом человека.
Интересно, что и европейская культура не раз пыталась отходить от воспроизведения непосредственной реальности в пользу внутренней. Так, например, импрессионисты полагали, что живопись заключается не в том, чтобы описать предмет, как он есть, а в том, чтобы передать настроение, атмосферу места и времени.
Предметы — лишь "грядки", на которых "растёт живопись". Примерно такими словами описывал импрессионизм наш русский художник Казимир Малевич в период, когда ещё сам им занимался.
Позже художественные поиски уводили его всё дальше и дальше от натуры, пока не превратились в полное отречение от последней: так возник "чёрный квадрат", как образ космического Абсолюта, внутреннего душевного покоя.
Но для меня это — слишком, большой перебор.
Я от реальности предпочитаю уходить осторожно и не столь далеко.
Гораздо приятнее мне романтики, с их интимностью, языком природных явлений, внутренними переживаниями и поисками.
Эти ребята тоже не писали обыденность — к примеру, привычный пейзаж, а передавали через него чувства автора или героя.
Буря снаружи значила бурю внутри.
Тихая гладь озера — кристальную ясность и глубину сознания.
Портреты, в свою очередь, были также не столько про достоверность черт, статус, профессию или что-нибудь ещё, сколько про индивидуальность, душевный мир своего персонажа.
Югэн мне мыслится японским родственником европейского романтизма. Хотя, наверное, это мои любительские сравнения, и более глубокий исследователь, возможно, стал бы с ними спорить...