Хася Иоффе. Сестрорецк, середина 1930-х годов
Григорий Иоффе
У меня три бабушки. Самую старшую, доживи она до моего рождения, я бы звал бабушкой Хасей – она мама моего отца. Она не дожила до войны: Бог избавил ее от ужасов блокады.
Вернувшись из эвакуации, из «хлебного» города Ташкента, в Ленинград (где он выжил в первую блокадную зиму), мой дед женился вторично на подруге своей сестры. Бабушка Циля заменила бабушку Хасю, о которой я многие годы, пока не подрос, даже не подозревал. Позже, в 1955-м, из ссылки, из Казахстана, приехала бабушка Ксеня, мамина мама, которую мама видела в последний раз весной 1942 года, уходя на войну по комсомольскому набору.
Сегодня мой рассказ о бабушке Хасе, которую я знаю только по фотографиям.
Из родословной:
«Хася Гершовна Иоффе (дев. Шмелькина) родилась в 1893 году. Была замужем за Борисом Ефимовичем Иоффе. Имели двоих сыновей: Аркадия и Рувима. Скончалась 19 февраля 1940 года в г. Ленинграде. Похоронена на Еврейском (Преображенском) кладбище г. Санкт-Петербурга».
Всякая Родословная, это, все-таки, продукт некоего творчества. В казенном учреждении никто историю вашей семьи читать не будет. Там потребуют паспорт. В папиных бумагах сохранился паспорт Хаси Шмелькиной, подобного которому вы, друзья мои, почти наверняка никогда не видели. Еще дореволюционный, еще с горьким привкусом черты оседлости.
…Здесь я заканчиваю преамбулу к этой статье и, чтобы не повторяться, привожу далее то, что написал в книге «100 лет с правом переписки. Народный роман», над которой работал пять лет, начиная с 2015-го, попутно собирая материалы по истории своей русско-еврейской и еврейско-русской семьи…
Называется документ «Паспортом, выданным Шкловской мещанской управой», «Хасе Гершавне Шмелькиной», согласно которому она «уволена в разные города и селения Российской Империи» сроком на год: с 3 октября 1916 года по 3 октября 1917-го. Последнее условие – о возвращении в Белоруссию, в Шклов, к указанному сроку, связанное с действовавшими в царской России законами о черте оседлости, – после Февральской революции свою юридическую силу потеряло. Теперь Хася Шмелькина была свободна и могла ехать туда, куда хотела.
В итоге, в августе 1917 года она уже была зарегистрирована в качестве жительницы Петрограда. Не известно, когда Борис и Хася официально оформили свои супружеские отношения, но становится ясным: в период между этой датой и днем рождения их старшего сына – 4 июля 1919 года (в папиной метрике, выданной там же, в Шклове, она уже Иофе, в переводе с белорусского, в котором нет сдвоенных согласных, – Иоффе).
Однако, вернусь к Паспорту, поскольку в нем есть немало сведений, так или иначе характеризующих мою бабушку, о которой я знаю очень мало.
Итак: вероисповедание – иудейское, возраст – 23 года, в браке не состоит – девица. В графе «Находятся при нем» – пусто. Надо понимать: ни она при ком-то, ни кто-то при ней. Путешествовать собирается в одиночестве. Занятный подпункт: «При неграмотности предъявителя обозначаются его приметы». Данная девица была вполне грамотной, судя по фотографиям с подписями, которые она посылала «дорогому другу Борису», грамотно писала по-русски и, соответственно, на идише. Рост – средний, волосы – т-русые, особых примет – нет.
Печать Шкловской мещанской управы и гербовая печать – имперская, с двуглавым орлом.
А на обратной стороне паспорта, где стоят отметки о прибытии в пункт регистрации, уже появляется слово «комиссариат». События за окном поезда, следующего из 16-го в 17-й год, меняются стремительно. 3 октября получен паспорт, 11 декабря (запись карандашом) выдан пропуск. Год не указан. Если 16-й, значит, это время ее выезда из Шклова. И штамп с вписанными в него данными о месте и времени регистрации, как сказали бы позднее, в советские времена, справка о прописке: «Явлен. Комиссариат I-го Рождественского подрайона д. №: 45 по Херсонской ул. Петроград 17. августа 7.».
Рожать моего отца в 1919 году она ездила в Шклов, надо понимать, к родителям, а второй сын родился через год уже в Петрограде, будущем Ленинграде, где они с дедом прожили 22 или 23 года, пока болезнь не унесла Хасю в мир иной.
Была ли между ними любовь? На этот вопрос уже не ответит никто. На первый взгляд – очень похоже на альянс: он – красавец, живет в Петрограде, твердо стоит на ногах, но «простой рабочий», из подмастерьев; она – влюбленная, хотя уже и немолодая девица, старше его на пять лет, зато из богатой семьи. Он обретает состоятельную жену и замечательную хозяйку дома, она – видного мужа и, что немаловажно в послереволюционные годы, – «гегемона», за спиной которого всегда будет удобно спрятаться девушке из приличной семьи, при других обстоятельствах имевшей возможность «оказаться» кулацкой дочкой.
На другой же взгляд – они быстро произвели на свет двух сыновей, которых любили, о которых заботились, и которых не очень ограничивали стенами квартиры, легко отпуская во двор и со двора. При этом жили крепким семейным домом. Принимали гостей, летом выезжали на дачу в Сестрорецк.
Когда в феврале 40-го умерла Хася, Борис уже к лету поставил ей на кладбище большой красивый памятник. Думаю, именно потому, что любил ее, а не для того, чтобы показать миру свою щедрость. Мнение окружающих его заботило меньше всего. Он делал дело, помалкивая и наблюдая, хотя и любил посидеть во главе красиво накрытого и обильного стола. Тосты не произносил, но и рюмку мимо рта не пронес ни разу. Он и тут придерживался своих принципов. Хорошо выпить, вкусно закусить, а тамада найдется.
В одном из родительских альбомов открылась трогательная, собранная папой, траурная страница. Листок из отрывного календаря – день смерти. С карандашной пометкой: «5 ч. 10». День? Или ночь? Тут все, как во сне: поминальным в семье всегда считалось 19-е число, но в копии свидетельства о смерти, которое я получил в архиве, стоит 18-е.
Рядом с календарным листком на альбомной странице – семейная фотография у памятника (лето 1940), и еще две с уголком – «на паспорт»: Бориса и Хаси. Конца 30-х годов. А внизу – каким-то образом сохранившаяся, наверное, вместе с фотографиями, записка. Скорее – часть записки, на школьном листке в линейку. В ней всего два предложения. И если первое – действительно трогательное, хотя и имеющее непосредственное отношение к тем предметам, в которые она была вложена («5 простынь и скатерть эта принадлежит дорогому Сыну Ате Иоффе»), то второе – почти крик души: «От Мамы, которая всю жизнь отдала вам и крепко любит вас Хася». Они уже взрослые, и она все сделала для них, что могла, всю жизнь отдала, и она знает, что жизнь ее уже на исходе. Но есть чувство сильнее смерти. Материнская любовь.
Неподалеку от памятника Хасе Иоффе, метрах в пятнадцати, стоит серая гранитная стела. Здесь покоится другая еврейская женщина – профессиональная революционерка Вера Слуцкая, которая, в отличие от бабушки, никогда не была профессиональной домохозяйкой, и вообще, судя по биографии, была далека от всяческих семейных уз. И никогда не писала таких записок. Не опускалась до кухонной плиты, до корыта с пеленками и полотерных щеток. Она летала высоко. Выступала на антиправительственных митингах, заметая следы под носом у царской охранки, меняла партийные клички, приняла участие во всех трех русских революциях, а за особые заслуги отсылалась большевиками в загранкомандировки. В предреволюционные годы партийная верхушка отдавала преимущество курортам Швейцарии и Германии.
Слуцкая, я думаю, была почти как Ленин: честная и упорная. Вы же знаете, каким был Владимир Ульянов, по кличке Ленин? Не знаете? Почитайте Михаила Зощенко, «Рассказы о Ленине», написанные как раз в год смерти бабушки Хаси для детей дошкольного возраста.
«Он никогда не врал и всегда признавался в своих шалостях».
«Когда Ленин был маленький, он почти ничего не боялся. Он смело входил
в тёмную комнату».
«Один его знакомый, вспоминая о прошлом, говорил, что в Швейцарии было очень страшное озеро, где постоянно тонули люди. Это озеро было очень глубокое. Там были холодные течения, омуты и водовороты. Но Ленин бесстрашно плавал в этом озере. Этот знакомый ему однажды сказал, что надо быть осторожным – тут тонут люди.
– Тонут, говорите? – спросил Ленин. – Ничего, мы-то не потонем».
«Когда Ленину было двадцать шесть лет, он уже был всем известный революционер и царское правительство боялось его как огня».
«И все смотрят на товарища Ленина и думают: “Это великий человек! Но какой он скромный”».
(Каюсь, через много лет я попробовал пойти тропою Зощенко и написать свою книгу о Ленине, фрагменты из которой вы легко найдете в моих блогах: «Живее всех живых. Сказания о Ленине».)
Вот такой же, как Ленин, описанный Михаилом Зощенко, я представляю себе Веру Слуцкую: она не боялась темной комнаты, не тонула в швейцарском озере, и была еще скромнее, чем Инесса Арманд. Думаю, если бы Зощенко написал в свое время «Рассказы о Вере Слуцкой», он обязательно отметил бы ее смелость, честность, скромность и беззаветную преданность делу революции, за которое она отдала свою молодую жизнь.
Хася Шмелькина. 1916 год
Вера Слуцкая. 1917 год
Где был 19 февраля 1940 года мой папа – сказать не могу. С ноября 39-го он служит в армии, но здесь же, в Ленинграде, в прожекторном полку. Если 5 часов 10 минут – это утро, утро понедельника, то мог быть и в увольнении с явкой в часть рано утром.
Умерла бабушка Хася от рака и наверняка долго и мучительно болела. Уже к лету дед поставит ей памятник, который стоит по сей день. Тут же захоронены мать деда Бориса Геня, и сам дед со второй женой Цилей, его брат Хаим и сестра Анна с мужем, сыновья деда Аркадий и Рувим с женами и сын Рувима, мой двоюродный брат Миша.
Время оставляет на памятнике свои следы в виде дат и фотографий. Правда, есть и несколько следов сугубо материальных. Выбоины в камне от залетевших на еврейское кладбище немецких снарядов. Или бомб. Так они и останутся навсегда – следами войны: раны от осколков и фотография прабабушки Гени, погибшей в блокаду.
Бабушка Хася, я уже говорил об этом, была по профессии матерью и домохозяйкой. Детей она вырастила. Хозяйство сохранила, оно и после войны, когда мы, подрастая, приходили в эту квартиру, было в том же порядке. Разве – добавлялись какие-то вещи: вместе с бабушкой Цилей приехало пианино, появились часы с боем, подаренные семьями детей деда к какому-то юбилею, потом телевизор. Но стоял в большой комнате все тот же резной буфет и висела на стене над диваном та же венецианская шпалера.
Мне кажется, что ритм домашней, семейной жизни, заданный Хасей, сохранялся дедом до последнего его дня, а прожил он ровно 89 лет. Была там какая-то особая, не передаваемая словами атмосфера, и Хасин дух витал там над всеми нами, ее близкими. Теми, кто ее помнил, и теми, кто знал ее лишь по «каноническому» портрету, который всегда висел в доме моего папы.
P.S. от автора. Люблю я, брошенную между делом, гениальную фразу Пушкина (замыленного на нынешней неделе деятелями кино и ТВ до пошлости невероятных масштабов): «Бывают странные сближения». Бывают, и в жизни покруче, чем в кино. Так вот: история календарного листка от 19.2.1940 каким-то странным образом, при участии, в том числе, великого полярника Ивана Папанина, переплелась с событиями 40-летней давности и с теми чудесами, которые происходят сегодня, когда известные, заслуженные, собравшие златые горы наши соотечественники становятся вдруг эмигрантами и врагами народа (в прямом, а не в бериевском смысле). И среди них выплывает и один мой старый приятель в 70-е годы, в свое время прославившийся полной галиматьёй по поводу Папанина, и не только о нем. И попадает на страницы книги «100 лет с правом переписки». Как раз в главе о Борисе и Хасе. Я не стал нагружать публикацию о своей бабушке этой историей, тем более, что уже цитировал ее ранее.
Кому интересно, о каком персонаже речь (а вы все его знаете), о его галиматье и о том, как он отреагировал на мой пассаж в его адрес (написанный за много лет до того, как он слинял в ЧАО – Чухонскую автономную область), того приглашаю сегодня вечером открыть мои страницы в Дзен и ВК.