— Самые продвинутые будут расценивать Мемор-базу не только как развлечение! — оживленно перемещаясь с одного края сцены на другой говорил Алексей Бовинов.
Толпа одобрительно взревела. Он сделал вид, что слушает выкрики из зала.
— Верно! — с восторгом он указал на подставного участника марафона, а потом закивал и еще кому-то. — И тут верно! Мы можем расти как личность, узнавая других и приобретая их опыт, сочувствуя братьям своим и понимая самые глубинные мотивы. Мы можем получать знания от специалистов, которые отдают свои нефильтрованные, искренние видения.
Толпа ликовала. Бовинов покивал, потер ладони друг о друга и поднял их, призывая к тишине, чтобы продолжить:
— Книги врут! Фильмы, песни, лента в соцсети — все врут, чтобы увлечь вас. Мемор отдает личное — там нет сценаристов и монтажа! Новости, корпорации, статистика — все врут, чтобы контролировать вас. Мемор не знает, кто заказчик, и не подтасовывает факты!
Увидев понурое лицо Богдана Андреева после выступления на марафоне, Бовинов напомнил себе, что таскается с этим психом, чтоб тот не начудил без присмотра. Надо занять его какой-нибудь новой задачей, чтоб перестал нудеть о "фатальной ошибке".
— Богдан, давай с тобой подумаем, как синтезировать код. Избавимся от изъятия, как ты и хотел! — он широко жестикулировал, рассказывая о своих планах. — Будем сюжеты снимать, чтоб каждый кино смотрел от первого лица!
Вокруг сновали работники концертного зала и ассистенты с кофе. Бывший ученый, некогда мечтавший о личном помощнике, теперь шугался от этих вездесущих крыс. Доверие и лучезарное завтра были проданы вместе с качелями.
— Вы хоть представляете, сколько лет уйдет на открытие белков с индикационными свойствами? — Богдан слабо возмутился, истерзанный своими внутренними метаниями.
— Конечно, нет, — весело ответил тот. — Сделай расчетик, ладно? Я в ваших нейроштуках ни бум-бум, а вот полное содействие твердо обещаю. Ты можешь на меня положиться.
Память Богдана судорожно искала недостающие кусочки. Положиться он не мог ни на кого, даже на себя.
***
Тысячи новых лиц появлялись на бирже каждый день: от гастро-меморов, которые продавали потрясающие стейки с нежнейшей текстурой, до ненормальных, выкладывающих свои самые темные и травматичные переживания. Казалось, что на планете началась эпидемия — сложно найти человека, который не переоценивал бы свою жизнь, пытаясь выкопать достойный продажи кадр. Получалось далеко не у всех.
Парису было шестнадцать, и он отчаянно хотел денег. Он листал предложения на бирже. "Галоп без седла", "Выиграл в лотерейку", "Мой любимый кашемировый свитер". У него же ничего такого не было. Его жизнь казалась бессмысленной и скучной, как пустые макароны.
— Ну и что я могу продать? — пробормотал он, лёжа на диване в своей комнате. — Домашку по математике? Три секунды радости, когда уровень прошел в игре?
Парень понимал, что нужно действовать, пока всё это меморство – новинка. Через пару лет продавцы разделятся на лузеров, к которым в предложения заходят раз в год, и топчиков-миллионеров.
Если нет интересных воспоминаний, он их создаст. На следующий день он отправился на железнодорожные пути. Сердце бешено заколотилось, когда грохот поезда по земле дошел до парня. Глаза не сходили с приближающейся махины – специально, чтоб покупателя тоже пробрало. Колени стали мягкими, как перезревшие сливы, а пальцы по-старчески тряслись. Парису от страха хотелось упасть на рельсы и закрыться, чтоб не слышать и не видеть, чтоб подождать, когда этот ужас закончится. Убегать нельзя. Отвернуться нельзя. Бояться можно, но боже мой, как это тяжело – бояться и ничего не делать!
В последний момент он отпрыгнул назад, перестав сдерживать инстинкты. Адреналин бил ключом, и Парис знал, что материал он сделал достойный. Он невольно присел на корточки и уронил лицо в ладони, а его тело тряслось в коктейле из облечения, удовлетворения и страха.
Товар стал потихоньку расходиться. «Как это удобно, что я всё забыл,» - сам себя поздравил он. Трудовые будни состояли из прогулок по крышам, прыжков с мостов, даже была попытка подраться, но он убежал, рассудив, что товар мертвого мемора всё равно не выложить.
Всем известно, что изобретатель продал депутату свои детские воспоминания за триста тысяч. На бирже таких цен не было – дай-то боже, чтоб тысячу заплатили. Слишком много кадров из жизни предлагается, и покупателей в три раза меньше. Поэтому Парис решил брать объемами.
И каждый раз он как впервые переживал неподдельный ужас, и каждый раз всё его существо кричало «нет».
***
Тем временем Богдан Андреев медленно терял себя. Лишившись детского воспоминания, он начал замечать пробелы в своей личности. Части мозга, отвечающие за логику и самоконтроль, находили нестыковки. Он знал, что был на тех качелях, но не мог вспомнить, как это чувствовалось. Медленно, но верно, развивалась паранойя.
— Кто я вообще такой? — спрашивал он себя, глядя в зеркало. — Я отдал один кирпичик, неужели всё моё сознание крошится?
Бовинов, узнав о состоянии учёного, действовал быстро. Он не мог позволить, чтобы кто-то узнал о побочных эффектах экстракции. Андреева отправили в частный дом депутата, подальше от глаз общественности. Морской воздух Турции и щедрое солнце действительно могли поспособствовать выздоровлению, и тот не спорил.
Там Андреев продолжал работать, исследования теперь были направлены на поиск решения — белков, которые бы не уничтожали нейроны, а просто считывали их.
— Нужны годы, — сказал он депутату во время одного из их редких разговоров. — А пока мы должны закрыть рынок. Это неэтично.
— Неэтично? — Бовинов саркастично засмеялся. — Ты сам пришел ко мне с технологией, а сегодня мораль проснулась? Люди счастливы, они получают то, о чём мечтали – и продавцы, и покупатели. Ты хочешь это разрушить?
Богдан молчал. Он понимал, что меморов никто за нейроны не тянет на биржу. Но он не мог не игнорировать риск экстракции, неизученные последствия, а изращенные сюжеты, которые начали просачиваться на платформу, вообще ни в какие рамки не умещались.
А еще он понимал, что говорить на языке морали тут бессмысленно.
— Алексей, услышь меня, пожалуйста, — наконец сказал Богдан. — Мы играем с огнём. Это не просто воспоминания — это физическая часть человека. Если мы продолжим, нас посадят.
Бовинов хмыкнул:
— Не преувеличивай. Прямых законов мы не нарушаем, надо доить корову, пока ей бирку на ухо не присобачили. Если тебя это успокоит, лучшие юристы будут тебя защищать от любых обвинений.
Энергия закончилась. Такое с Богданом в последнее время случалось часто: после эмоционального взрыва он хотел сжаться в калачик и спать под толстым, тяжелым одеялом. Он опустил голову и тихо сказал:
— Ладно. Ты в этом больше моего разбираешься.
Бовинов успокоился, списав это на "чокнутость" всех ученых. Мелькнула мысль отправить к нему в довесок к горничной еще и охранника под личиной фитнес-тренера или, может быть, повара, но он ее отложил в задний ящик. Пока не рыпается.