Углубленное и познавательное интервью Бернарда Герина, которое тот дал Марселе Ортолан для онлайн-журнала Boletim Contexto Бразильской Ассоциации Поведенческой Психологии и Медицины (ABPMC)
1: Как Вы стали поведенческим аналитиком?
Я на самом деле не считаю себя поведенческим аналитиком, или "чем-либо" таким. Сейчас объясню. Моя базовая подготовка была в экспериментальной социальной психологии, которая почти полностью ушла в когнитивные теории (хотя у меня был один старенький профессор, который ещё преподавал чудесную до-когнитивную социальную психологию).
И так я был обучен решать теоретические проблемы, проводя эксперименты на людях в лаборатории, чтобы проверять гипотезы о когнитивной обработке социальной информации. Это продолжалось вплоть до моей докторской диссертации.
Впрочем, ещё даже до университета я начал читать о широком спектре социальных наук и философий, и сохранял сильный интерес к "твёрдым" наукам. Так что, когда я поступил в университет, я выбрал изучать философию, логику, физику, математику и психологию. Закончил я дипломами в философии, логике и психологии, после чего решил посвятить свой "почётный" год (*Honours year) психологии. В это время я также занимался экспериментальной когнитивной социальной психологией.
Мне повезло встретить академического руководителя, который терпел мои широкие читательские увлечения, поэтому с самого начала работы над диссертацией я также систематически читал Фуко, Делёза, психоаналитиков, пост-структуралистов, социологов, социальных антропологов и т.п. Также я хранил особый интерес к этологии и чуть не сделал свою докторскую о поведении животных.
Все эти интересы дали мне, я считаю, некое видение, что есть куда больший простор для понимания людей, чем может охватить какая-либо одна область. И, подобно анализу поведения, когнитивная социальная психология имела претензии на объяснение или даже "оккупацию" всех этих прочих сфер понимания человека.
Создавалось впечатление, что когнитивная социальная психология (и, позже, анализ поведения) могли бы спасти эти прочие дисциплины и наставить их на верный путь, даже хотя позже я осознал, что никому не нужно спасение кем-либо. Мне очень повезло заметить это так рано. И таким образом, большинство текущих теоретических кризисов и диспутов среди академиков - я уже имел с ними дело в иных обличиях, и теперь они у меня вызывают дежа вю сейчас.
В общем, всё это ранее чтение широкого профиля вместе с посещением семинаров также снабдило меня ещё одним преимуществом, как я понял позднее. Когда приходило время менять идеи или направления, я не испытывал страха перед другими дисциплинами и умел пойти за пределы того, что для меня было удобным.
Я замечаю, что множество академиков попросту напуганы перспективой притронуться к целым новым областям, но я рано обучился тому (по счастливой случайности, можно сказать) просто делать это! И некоторые исследователи, с которыми я знаком, боятся даже начать читать Фуко или Делёза, изучать Маркса или даже социологию.
В поведенческом анализе - как пример, можно вспомнить фокус на "социальная антропология это Марвин Харрис", хотя именно этот автор относительно небольшой игрок в поле социальной антропологии, и поведенческие аналитики даже не особенно знакомы с его полевыми исследованиями.
Пожалуй, выглядит страшным или угрожающим пытаться понять всё то множество других крупных работ социальных антропологов, но им в самом деле есть куда больше нам сказать насчёт реальных людей и культурном поведении, если вы сумеете освоить их жаргон.
Поведенческие аналитики, подобно многим другим, склонны придерживаться за тех авторов, которые на поверхности, кажется, напоминают то, что они уже и так знают и говорят. Они бы могли научиться значительному большему, читая великолепные сборники полевых исследований в деталях, если хочется понять, как действительно устроено культурно обусловленное поведение.
Ближе к концу своей диссертации я также уже понимал, что лабораторные эксперименты с людьми не предоставляют то, что обещается, и не только потому что они были в рамках когнитивной социальной психологии. У меня заняло больше времени понять это, я думаю, но с опорой на полевую работу и в этологии, и в социальной антропологии я знал, что мы можем узнать больше и лучше помочь людям при помощи иных методологий.
Это даже вошло в заключение моей докторской: "...изучать условия в различных обстоятельствах (т.е. контекст), нежели способы реагирования сами по себе".
Что меня действительно поразило в этот период жизни - то, что тогда как все вокруг меня также стремились приносить людям пользу и улучшать нашу жизнь, лабораторные опыты и симуляции (я тоже занимался массой компьютерных симуляций социального поведения человека, кстати) не помогали этого достичь. Были лишь повторяющиеся обещания будущих прорывов. Так что я искренне захотел "стать" более конкретным и вещественным исследователем, использовать методы, которые больше включены в реальные жизни.
И вновь к счастью, будучи аспирантом, я встретил друзей, изучавших области модификации поведения, в основном в здравоохранении и спорте. Они не были вполне поведенческими аналитиками, но навели меня на чтение об этих сферах. У меня всё ещё были ложные идеи насчёт многого в анализе поведение, но то, что изучали они, было куда предметнее и теснее связано с людьми, чем то, чем занимался в то время я, и они проводили вмешательства, нежели обещали - даже пускай эти вмешательства казались формальными и не имеющими отношения к реальной жизни.
В то время у меня было два приступа удачи (среди множества тогдашних привилегий). Во-первых, после защиты кандидатской я стал докторантом в Университете Квинсленда, и там была открыта любая тема, и я мог в самом деле изучать всё, что захочу, без надзора! Во-вторых, в первую же неделю по приезду в Брисбейн - в библиотеке Университета шла внушительная распродажа старых книг и переизданий за $1. В первый же день я пошёл туда и вышел с двумя полными коробками почти всех книг Скиннера, а также Хонига и прочих. Всего за один доллар/штука!
И с того момента следующие два года докторантуры я систематически читал (как я всегда делал, в общем-то, каждую книгу и статью Скиннера. Удивительно, что мне в особенности полюбилась "Режимы Подкрепления" (Schedules of Reinforcement) в соавторстве с Ч. Ферстером. Хотя они работали с совершенно выхолощенной средой или контекстом (на контрасте с моим этологическим обучением), они наблюдали, описывали и варьировали буквально каждую часть и все функциональные отношения в этой выхолощенной среде. Они реально меняли настоящее поведение, пусть и в крайне обеднённом контексте.
Забавным образом, чтение (дважды) этой книги дало мне схожее чувство с полным прочтением подробной книги по полевой работе (или, как правило, нескольких) за авторством социального антрополога, с тем исключением, что в последнем случае контекстуализации значительно больше.
Поздние книги Скиннера о людях не так мне зашли, потому что он не сумел следовать той же методологии; он лишь теоретизировал из своих ранних работ и не занимался систематическим наблюдением поведения людей. Так как я уже почитал и повидал изощрённое сложности поведения человека с перспективы социальной антропологии и не только, его грубые обобщения меня не зацепили. Он выдвинул ряд некоторых отличных аргументов в пользу материальной и не-менталистической версии понимания людей, что было классно, но то же успели сделать и многие другие, кого я прочёл.
Несколько лет после того я продолжал пробовать многие эксперименты с человеческим поведением, но теперь пользуясь "оперантными" методами - и я всегда обнаруживал те же самые проблемы, что были и в моих прежних экспериментах по социальной когнитивной психологии: искусственность, обещание некого полезного приложения как-нибудь потом, утрата контекстов, которые, как я знал благодаря социальной антропологии, были важнее всего, вынужденное углубление в ещё большую абстракцию, чтобы как-то справиться с недостатком реального контекста, и т.д.
Моя конечная стадия поведенческого анализа - когда я стал работать в Новой Зеландии, где анализ поведения был крупным и превосходным, в основном в экспериментальном исследовании животных (однажды кто-то должен посчитать процент статей в JEAB [Journal of Experimental Analysis of Behavior] от новозеландских исследователей!).
Я узнал очень много об анализе поведения от людей оттуда. Я начал посещать конференции ABA (примерно 10 лет?) и осознал, что у остальных тоже были проблемы с экспериментальным исследованием людей, но никто об этих проблемах особенно не говорил, и все мы просто вели себя так, словно бы всё было в порядке. Профессиональное попустительство, как я стал это называть.
"Пиком" моего поведенчески-аналитического периода были 10-месячные каникулы, во время которых я посетил почти все программы анализа поведения в США, а также в Японии. Я провёл по два месяца в Моргантауне (Западная Вирджиния) и Обёрне (Алабама) и научился куче всего, а остальные программы посещал не столь долго (зато в Рено дважды!).
Я не только много узнал из этого, но также из первых рук повидал проблемы, которые повсеместно возникали при изучении людей. Этот год также был примечательным, так как я посетил главную "федеральную" конференцию ABA, несколько штатских конференций в США, японский конгресс, европейскую конференцию в Лондоне и конференцию в Новой Зеландии. Всё за 10 месяцев!
То, что эти каникулы мне дали среди прочего - убеждённость, что исследования во всех областях наук о человеке, не только поведенческий анализ, нуждаются в большем контакте с людьми и их сообществами, потому что мы - комплексные системы. Когда я вернулся в Новую Зеландию, я немедленно учредил коммунально-центрированный исследовательский проект с одним сомалийским сообществом, который продлился около 9 лет. И с тех пор больше никаких лабораторных экспериментов.
Я также начал исследования с маорийскими коллегами, а затем 5-летний исследовательский включённый в сообщество проект с австралийскими аборигенами, когда мы вернулись в Австралию спустя некоторое время. Всё это происходило в компании отличных коллег, потому что исследования на базе сообществ проводить в одиночку невозможно.
И, как только вы займётесь подобного рода исследованиями, назад пути нет: настолько много больше вы узнаёте и с такой несравнимой определённостью и достоверностью.
Таким образом, отвечая наконец на Ваш вопрос - я не вижу себя в "качестве" поведенческого аналитика, даже хотя и следую многим главным идеям и принципам этой методологии. Я не занимаюсь исследованиями, чтобы "доказать" или продвигать анализ поведения, или же показать, насколько он превосходен и должен, следовательно, подчинить или спасти иные дисциплины. Я просто использую массу его идей насчёт методов и истолкования людей.
Это не какая-то социальная группа, которую я бы хотел продвигать выше прочих, хотя большая часть моих знакомых из поведенческого анализа очень хорошие люди. Но они мои добрые друзья не потому, что принадлежат к клану поведенческих аналитиков или "одни из нас".
Для меня это ничем не отличается от, скажем, той же социальной антропологии. Я использую многое из их методологии и идей насчёт социальных и культурных взаимоотношений, но я не желаю "быть" социальным антропологом и продвигать эту область вперёд других.
2: На что похожа "сцена" анализа поведения в Австралии и Новой Зеландии?
Одной из моих первых проблем, когда я стал одержим анализом поведения, было то, что в Австралии не было поведенческих аналитиков, кроме некоторых практиков прикладного анализа или поведенческой модификации, которые, пожалуй, читали что-то из Скиннера.
Только перед тем, как я отбыл в Новую Зеландию, однако, в Австралию прибыла Викки Ли (по иронии, из Новой Зеландии), мы хорошо поладили и даже однажды организовали однодневный симпозиум на конференции Австралийского Психологического Общества. Я многому научился из её размышлений и крайне рекомендую всем её книги и статьи.
В Новой Зеландии дела шли наоборот, и в каждом университете там (всего их 5) была оперантная лаборатория, где происходило множество исследований для JEAB. Когда я вернулся в Австралию, всё было хуже, и там всё ещё не было программ поведенческой аналитики. Многие близкие к этому люди здесь работали с аутизмом или в педагогике, хотя это же происходит у вас в Бразилии и даже в США сейчас.
3: Как устроены Ваши исследования на основе методологии изучения сообществ?
Существует ряд руководств по проведению таких коммунальных исследований, которые происходят из психологии сообществ, социальной антропологии, социолингвистики и иных направлений. Основные пункты - вступить с людьми во взаимодействие и участвовать на протяжении времени. Мы не проводим с ними интервью, но периодически беседуем, неформально.
Основное в этом преимущество (после которого и нет пути обратно) - что на протяжении времени у нас есть возможность проверить или удостоверить любые открытия и предположения, потому что свои исследования мы обсуждаем с людьми из сообщества, и они очень быстро сообщают, если мы что-то не понимаем или понимаем слишком наивно.
Это меняет целиком само понятие "доказательного знания" для сложных систем вроде людей и миров, в которых они живут. Как по мне, невозможно получить свидетельства возникновения поведения в комплексных системах, когда мы основываем их на выхолощенных лабораторных контекстах крайне контролируемых исследований. Я знаю, зачем учёные пытаются контролировать переменные (сам этим долго занимался), но это не работает таким образом в сложных системах.
Это в действительности принципы анализа поведения в действии: если вы смотрите на поведение в очень искусственно контролируемых контекстах, то именно этот контекст производит это поведение, и в иных контекстах так не будет (например, когда человек идёт домой после эксперимента). Эти контролируемые условия - особые контексты сами собою, и нет никакой причины тому, что поведение, обнаруживаемое в них, должно происходить где-либо ещё в жизни человека.
4: Может ли анализ поведения сделать некий вклад в исследования на основе сообществ? Что поведенческий анализ может получить из них?
Возвращаясь к моим ранним заявлениям, анализ поведения обыкновенно представляется как некая перманентная сущность или же в виде некого фиксированного набора убеждений или идей, тогда как я рассматриваю все дисциплины и направления подвижно - и "сущностями" они становятся, только когда их представители образуют ассоциации или общественные кружки (что, кстати, обыкновенно ослабляет движение).
Так что я вижу ответ скорее так: коммунальные исследования определённо могут использовать некоторые вещи из анализа поведения, и наоборот. Например, я стараюсь ориентировать коммунальных исследователей на наблюдение и систематическую документацию в большей степени функциональных отношений между сложными наборами обстоятельств и поведения людей, нежели в стиле эссенциалистских теорий.
Анализ поведения может также взять из коммунальных исследований обычай действительности погружаться в культурные практики и вовлекаться в них, нежели просто моделировать их и рассуждать. Как я писал ранее, как только вы это сделали, обратной дороги нет! И, в общем-то, следуя даже собственным принципам поведенческого анализа - если интересующие нас совпадения реакций и следствий там, в окружении человека, тогда НАМ следует тоже там быть.
При помощи коммунальных исследований мы можем наблюдать и документировать на протяжении длительного срока, как изменения в окружающих условиях приводят к изменению в поведении, и мы также испытываем функциональные отношения на себе непосредственно, потому как прямо участвуем в этой обстановке. Мы также можем проводить вмешательства, чтобы менять среду, но только если сотрудничаем с сообществами и не навязываем им эти вмешательства.
5: Вы недавно опубликовали третью книгу своей серии, "Как Переосмыслить Ментальные Болезни". Могли бы Вы сперва рассказать о тех принципах, что связывают эти работы вместе?
Эти три на данный момент книги - попытка показать, как мы можем переосмыслить массу идей из психологии, социальных наук и анализа поведения. Не при помощи какой-то определённой или даже слаженной "великой теории", но при помощи новой парадигмы, принципиальных иных способов мыслить об этих предметах. Всё это больше направлено на изучение новых наблюдений и вмешательств, нежели создание новых теорий, и в том числе на переосмысление ментального здоровья, к чему я перейду позже.
Первая книга затрагивает множество "философских" или "концептуальных" вопросов, и много потенциальных новых способов мысли будут знакомы тем, кто знает анализ поведения или труды Артура Бентли. Однако, одно новшество в ней есть - пересмотр западной философии в терминах социальных следствий использования языка, и применение этого к самой западной философии (Глава 5 и приложение).
Единственная определённость или истина слов - в том, что делают люди, когда мы говорим, как они были обучены отзываться на нашу речь. Подобное размышление распыляет западную философию, так как значительная её часть была направлена на предоставление аргументов тому, как слова и теории могут быть признаны истинными с уверенностью.
Вторая книга обрисовывает метод объединения того, что мы знаем о поведении людей из всех социальных наук и анализа поведения, и я использую это в качестве учебника для преподавания анализа социального поведения. Для поведенческих аналитиков это означает выход за пределы молекулярных микро-совпадений в исследовании животных и рассмотрение более широких, молярных, но менее-хорошо-определённых контингентных отношений между нашими жизненными контекстами и тем, как мы себя ведём (не отрицая участия и роли микро-совпадений, конечно).
И я таким образом рассматриваю, что мы знаем о широких контекстах социальных отношений, контекстах культурных практик, эффектах различных экономических контекстов, жизненных контекстов, которые предоставляют различные возможности разным людям, и также эффекты исторических контекстов.
Также там есть обзор того, что мы знаем о тех контекстах, из которых возникает использование речи и языка, которые выходят за рамки категорий Скиннеровского вербального поведения, и что я нашёл значительно более полезным для практических, жизненных анализов языка или дискурса. Затем я применяю это более радикальным образом к внешним контекстам мышления, и тому, каким образом мышление в действительности не приватное, но наблюдаемое поведение, если мы понимаем его как вербальные совпадения.
6: Могли бы Вы нам поведать о своих концепциях ментального здоровья?
Последняя книга следует за двумя другими, разворачивая то, что мы имеем в виду под "окружением" людей и применяя это к вопросу ментального здоровья. Поведение людей обусловливается их средой, и поэтому "психиатрическое" поведение, предположительно, формируется нездоровыми обстоятельствам.
Если мы хотим менять эти поведения, мы должны изменять окружающие контексты. Концепция довольно древняя: дело в том, что "психопатология" это всего лишь обычное, будничное поведение, которое бывает у нас у всех, но в некоторых случаях из-за скверных обстоятельств оно искажается или становится утрированным, в какой-то момент становясь дисфункциональным.
Весь секрет, следовательно, в том, чтобы сперва описать поведение, типично обозначаемое как "ментальные проблемы", а затем описать те окружающие условия, из которых распространённые "ментальные" поведения возникают, и наконец, описать общие функциональные отношения, которые устанавливаются между первыми двумя.
Что касается поведения, я провёл "деконструкцию" DSM, чтобы найти все виды поведения, включаемые в перечни критериев основных "расстройств" (Таб. 4.4). Это позволило мне увидеть актуальное поведение, что наблюдают и используют для диагнозов. Как и ожидалось, большая их часть - широко распространённые виды поведения, которые оказались запертыми в противоречивых окружениях (Таб. 4.1), и за счёт того приобрели хроническую либо утрированную форму ("Шок, блок и под замок!").
Я также сумел предложить пробный новый способ группировки этих "сырых" видов поведения в 9 функциональных групп (Таб. 4.5), нежели на основе топографических признаков или диагностических категорий вроде DSM.
Что до окружения, я взглянул на широкий ряд натуральных обстоятельств или контекстов: социальные отношения, культурные, исторические, доступные людям возможности и экономическая обстановка (Глава 2). Всё это жизненно необходимые контексты для формирования любого нашего поведения. После чего я изучил некоторые более специфичные контексты проживания людей, что образуют их поведение, как-то, контексты: угнетения (женщины, малоимущие, беженцы), разрушения (коренные народы) и современности.
Последнее оказалось интересным, потому как современность - это крупный контекст, в котором мы сейчас все обитаем, и я полагаю, что многие из расхожих "ментальных проблем" возникают чисто из этих относительно недавних обстоятельств, при которых мы вынуждены существовать (Таб. 5.2). Контингенции современности возникают из:
- Изменения большинства наших социальных взаимоотношений - мы перешли от в основном семейных связей к отношениям с незнакомцами, у которых нет никаких иных обязательств или ответственности перед нами, и мы можем влиять на них только через деньги или других незнакомцев (суды, полиция и т.п.)
- Навязывания капиталистического метода распределения ресурсов во все аспекты нашей жизни, что неизбежно изменяет все наши совпадения между поведением и результатами (Таб. 5.1)
- Использования управляемых незнакомцами бюрократий для формирования 90% нашего поведения через специфические шаблоны
- Смена семейных контекстов патриархата (см. Фрейд) на общественный или составленный из незнакомцев патриархат
Насчёт функциональных отношений между этими средами и поведением, я отметил, что большая часть вопросов "ментального здоровья" включает в себя функциональные связи, которые по многим причинам непросто наблюдать (Таб. 2.1). Это означает, что психиатры и прочие попросту "не искали как следует" эти функциональные отношения, и не имели методов, чтобы это сделать (социальная антропология лучше справляется с задачей наблюдения реальных окружений).
Ловушка тут в том, что когда вы не можете с лёгкостью наблюдать функциональные отношения, тогда объяснение приписывается гипотетическим построениям вроде личности, мозга, ДНК, эволюции, расы и т.д. (Таб. 1.1), или же, в текущем случае, вымышленным нижележащим "ментальным болезням".
Это сводится к тому, что психиатры и психологи с поздних 1800-х годов имели дело лишь с теми клиническими случаям, где трудно наблюдать функциональные отношения, не потратив массу времени на наблюдение за человеком в его контекстах.
У этих профессионалов не было столько времени, чтобы заниматься этим (что не их вина), так что абстрактные "причины" и теории изобретались раз за разом в психиатрии и психологии. Другие случаи жизненных конфликтов и проблем отдаются социальным работникам, коучам, консультантам, религиозным лидерам или же просто с ними разбираются друзья и близкие (как это всегда и было на протяжении истории людей).
Чтобы прояснить это, я дам пару примеров. Если некий человек переживает кризис (приступы слёз и тревоги), потому что оказался в огромном долгу, то такие функциональные отношения довольно легко отследить, и он будет направлен в качестве клиента к соцработнику или, пожалуй, финансовому консультанту.
Если другой человек испуган и не выходит из дома, потому что по улице носится грозная стая собак, то, видимо, для этого "конфликта" функциональные отношения тоже нетрудно понять - и мы бы тогда обратились к местной службе отлова собак для решения этой проблемы, или, скажем, попросили бы их хозяев запереть своих животных (если они у них есть).
Но, если человек регулярно плачет "без причины", слишком опасается выходить из дома, но не может нам сказать, почему, то тогда мы не можем увидеть без труда какие-либо функциональные отношения, и такого человека направляют к психологу или психиатру.
7: Так как эти анализы помогают нам пересмотреть ментальное здоровье и болезни?
Ментальные проблемы, следовательно, это всего лишь попытки решить нормальные жизненные проблемы, но эти попытки оказались заперты или гиперболизированы в неблагоприятных обстоятельствах, и функциональные отношения между ними трудно наблюдать.
Во всём остальном в них нет ничего особенного, это всего лишь заурядное поведение, обусловливаемое функциональными отношениями в нашем мире. Они не образуют некий особый класс поведения вовсе, и за ними не стоит какое-либо особое нижележащее "заболевание". Если мы видим стереотипы в поведении - то это потому, что окружение тоже стереотипно (т.е., структурировано).
Один из универсальных случаев труднонаблюдаемых функциональных отношений - использование речи и языка. Мы крайне редко знаем или может наблюдать те социально-функциональные отношения, которые ведут к тому, что мы говорим то, что говорим, поэтому использования языка, ставшие дисфункциональными, бывают распространёнными и такие проблемы это повод для направления к психологам или психиатрам за лечением.
Это проступает в значительном росте когнитивных (языковых) поведенческих терапий и в упоре терапий "третьей волны" на работу с нормальным применением языка, которое зашло не туда. В этих случаях нам требуются долгие и трудные наблюдения социальных тех социальных отношений, которые лепят то, что мы говорим и думаем; кто аудитория для наших мыслей? Кто обусловил наши мысли?
Послание нам из всего сказанного - таково, что случаи "ментальных болезней" это именно те, где трудно наблюдать контингентные отношения, так что требуется много времени и включённое наблюдение, чтобы раскрыть те функциональные связи, что возникают для этого нормального поведения в ненормальных обстоятельствах и, следовательно, поведение становится хроническим или утрированным, изначальное функционирование становится дисфункциональным.
Поведенческие аналитики обладают наилучшим аппаратом для работы с этим, но они были слишком увлечены микроскопическими анализами, нежели крупными и комплексными контекстами жизни людей, и они не использовали методы включённого участия для лучших контекстных наблюдений.
8: Недавно Вы опубликовали одну статью в бразильском журнале со свободным доступом, Perspectivas, о том, как работают разные системы психотерапии. В этой статье Вы рассматриваете поведение психотерапевтов и находите, что различные психотерапии очень во многом похожи. На основе Ваших исследований ментального здоровья что, как Вы думаете, нам следует изменить в нашем образе действий в психотерапии? Как эти изменения должны произойти?
[Прим.: Превосходный перевод обсуждаемой статьи сделан и опубликован в 2020 году в рамках проекта "не.психология"]
Эта статья следует из моей книги об этом, и материал был бы включён в неё, если бы я провёл этот разбор раньше. Вопрос был таков: Если "ментальные проблемы" это просто обычное поведение, вылепленное неблагоприятными обстоятельствами и ушедшее вкривь и вкось (хронически и утрировано), что тогда делать психотерапевтам, чтобы это поведение изменить?
Я допустил, что многие психотерапии эффективны в некоторых отношениях (они же не могут все быть совершенно обманчивыми!), но что "теории" и объяснения, даваемые тому, что в терапии происходит, вероятно, в большой степени вымышлены (но с благими намерениями).
То, что я сделал, было аналогично моей "деконструкции" DSM, о которой я вам чуть раньше рассказал. Я взял два самых известных учебника по психотерапиям и перечислил оттуда все цели каждой терапии и все "вмешательства" (типы поведения) в этой терапии.
Это мне дало большой перечень, к которому я потом добавил, прочтя больше учебников, книг, написанных самими психотерапевтами, транскрипций сеансов терапии и просмотрев немало видеозаписей этих психотерапевтов в действии.
Итак, я составил крупный список целей терапии и поведений из 19 наиболее известных терапевтических подходов, включая психоанализ, КБТ, АСТ, нарративную терапию, феминистскую терапию и т.п. Затем я обсуждаю, как эти "теории" и "термины" из каждой терапии можно толковать через базовый поведенчески-контекстуальный взгляд. Я обнаружил, что существует огромное число сходств, как только мы устраняем теоретические разночтения от используемых слов и смотрим на конкретное поведение.
Для иллюстрации: в экзистенциальной терапии говорят о достижении "аутентичности" как о важной цели на протяжении терапии. В контекстном смысле, это значит, что у человека должен быть некий образ мыслей (то есть, образ речи) насчёт себя и своей жизни, который будет приемлем или объясним для его или её основных аудиторий.
Это, таким образом, становится концептуально тождественно акценту нарративной терапии на построении и модификации историй, которые люди рассказывают о себе (своим аудиториям), и также упору К.Г. Юнга на поиске новых способов мыслить и разговаривать о "самости" в ходе процесса "индивидуации".
Во всех этих случаях, и многих других, происходит процесс перестроения использования языка человеком в разговорах о себе, так, чтобы это затем поддерживалось их главными аудиториями (которые не обязаны в действительности даже с этим быть согласны, затем, просто выступать как контингенции; вы можете формировать чьи-либо убеждения, возражая им). Это социальное перестроение в терапии достигается при помощи терапевта, разумеется.
Следуя за этим примером на этап вмешательства, люди в основном сталкиваются с конфликтами и проблемами насчёт своих "историй о себе" в таких жизненных контекстах:
- Когда эти истории не совпадают с действительностью
- Когда человек пытается разобраться со множеством противоречивых аудиторий (важные люди в его жизни, которые "ожидают" - т.е. применяют различные последствия - разных историй о том, кто он есть)
- Или же когда сами истории в порядке, но они никак не приводят к необходимым для жизни ресурсам (скажем, рассказ о себе при собеседовании на работу, будучи честным; или истории из ранних времён жизни, которые больше не приносят пользу)
Так, эти различные термины и понятия из экзистенциальной психотерапии, аналитической психологии и нарративной терапии, следовательно, на самом деле лишь о перестроении вербального поведения в адрес "себя" через использование терапевта в качестве свежей аудитории.
Работать над этим с терапевтом это здорово, потому что с новой и готовой сотрудничать аудиторией изменения могут произойти куда быстрее, но также и не очень, потому что естественные аудитории "дома" могут быть (и чаще всего бывают) значительно могущественнее, так что сформированное поведение не поддерживается или даже приводит к ещё большему конфликту.
То, что я обнаружил, занимаясь подобным переводом - что почти все терапии очень похожи и в своих целях, и в том поведении, что используют для их достижения, как только мы позволим себе пренебречь теориями, терминами, объяснениями и маркетингом.
Следующие пункты были основными точками фокуса во всех изученных мной терапиях, даже если использовались несколько различные процедуры и несмотря на то, что для "объяснения" их использования применились очень разнообразные теории и термины:
- Социальные отношения терапевта с клиентом (т.е. взаимные функциональные отношения стимулов, реакций и следствий)
- Выработка умений: моделирование, ролевые игры и домашняя работа
- Решение ближайших доступных проблем
- Разбирательство с социальными отношениями вне терапии
- Разборки с мышлением
- Разборки с речью/разговорами
- Рассмотрение более широких контекстов
Во всех психотерапиях эти задачи решаются в большей или меньшей степени, и различными путями. Терапевт в любом случае выступает аудиторией для формирования многих видов поведения в этих направлениях, что вновь поднимает вопросы о том, как они будут сохраняться, когда клиент вернётся к своим прежним аудиториям и жизненным контекстам. Далее я об этом также рассказываю.
Я закончу ещё одним крупным соображением из этой статьи и из книги, помещением терапии в историческую перспективу. Статья завершается сравнением целей и поведений, происходящих в практике социальной работы, и я нашёл, что социальные работники занимаются практически идентичными процедурами, но в иной форме и описывая их иными словами (так, "рефрейминг" покрывает внушительную часть КБТ).
То, что они делают лучше, чем психотерапевты: они отправляются прямо в жизненные контексты людей, чтобы наблюдать, участвовать и действовать там, нежели остаются в кабинете; и они рассматривают экономические, политические, патриархальные и прочие контексты значительно серьёзнее, чем большинство терапевтов (кроме феминистических терапевтов в некоторых случаях).
Это указывает нам, что больше не существует какого-либо "особого" места или роли для психологии и психотерапии, так как мой контекстно-поведенческий анализ показывает:
- Что психотерапевты не занимаются чем-либо особенным или уникальным в терапии;
- Больше нет причин апеллировать к существованию специализированного домена "ума", сознания или души;
- Не существует никаких специальных "болезней", ведущих к психопатологическому поведению, лишь неблагоприятные окружающие контексты, которые нужно изменить
Можно предположить, что психотерапии имеют некоторый важный акцент на проблемах использования речи-языка, так как КБТ (когнитивный = вербальный или языковой) и терапии "третьей волны" сосредоточены на этом. Однако, я также полагаю в этой статье, что этот упор на язык и речь мог быть образован по иной причине: чтобы как-то решить проблемы того, каким образом поведение, вылепленное в общении с терапевтом, может сохраниться за пределами офиса в повседневной жизни.
Если бы терапевты принимали больше конкретного участия в жизнях клиентов, как делают социальные рабочие, тогда поведение могло бы формироваться напрямую в этих естественных обстоятельствах и при помощи тех людей, которые в норме скорее всего включены в это. Упор на когнитивном или речевом аспекте обусловливания может, на деле, быть лишь способом постараться гарантировать закрепление поведения вне кабинета терапевта.
Ещё один исторический пережиток - столь же крупный фокус большинства психотерапий на социальных взаимоотношениях терапевта и клиента. Это, очевидно, важно, но по факту возникает лишь потому, что речь о двух незнакомцах в рамках договорных, контрактных отношений: они не знают друг друга близко и тесно.
Когда семьи, сообщества или церкви разбирались с проблемами своих участников, то главные лица, в это вовлечённые, уже имели между собой отношения и в действительности знали множество вещей друг о друге. То есть, акцент на построении социальных отношений терапевта с клиентом - это сам по себе артефакт современности.
Таким образом будущее, которое я представляю себе, может быть таким: что люди всё ещё будут сталкиваться с проблемами в своём окружении и пытаться решить их при помощи нормального поведения, которое затем может превращаться в хронические или искажённые формы, приводя к новым проблемам и неудобствам. Чтобы преодолеть эти "ментальные" проблемы, однако, нам нужны эксперты, специализирующиеся в типичных жизненных окружениях и том, как они приводят (за счёт каких функциональных отношений) к проблемному поведению.
Нам не потребуются для этого специалисты в общей или клинической психологии, психиатрии, социальной работе или даже анализе поведения. Это с необходимостью следует из проведённых контекстно-поведенческих анализов, я считаю.
Например, если у некого молодого человека есть проблемы с наркотиками, то нам не нужен некий обобщённый "эксперт" в поведении человека или "психике", нам нужен эксперт по тем окружающим обстоятельствам, которые приводят к проблемам с наркотиками у молодых людей, и по тому, как нам менять эти окружения.
Это подразумевает привлечение кого-то с хорошим практическим знанием культурных, экономических и социальных проблем на основе грамотного понимания современности, нежели кого-то с общими знаниями об отвлечённом человеческом "сознании" или теорий познания.
Благодарю за Ваше время!