Короче, сижу я как-то на крыльце, чай с брусникой потягиваю, и вдруг — бац! — дед Ермолай из соседнего дома как заорёт: «Михалыч, медведь у тебя в огороде картошку топчет!». Ну, я ж не трус, правда? Беру дедовское ружьё со стены — трёхлинейку 1891 года, ствол ржавый, но стреляет. Шапку набекрень — и вперёд, защищать урожай.
А там… тишина. Трава примята, грядки будто каток проехал, но ни хвоста, ни когтя. Думаю: «Ёлки-палки, старик спьяну глюки ловит». Только развернулся уходить — сзади хруст! Обернулся — пусто. А ветки на берёзе качаются, будто сквозь них пролезло что-то большое. Даже мурашки по спине… Ну, я ружьё на взвод — и в кусты.
И тут начинается цирк. Слышу: дыханье хриплое, как паровоз, но вижу только тень на земле — огромную, косолапую. Ствол дрожит, пот со лба капает. Кричу: «Выходи, гад!». А в ответ — рык. Да такой, что уши закладывает. Выстрелил наугад — бах! — снег с ели осыпался, будто невидимый великан тряхнул её. И вдруг… краем глаза — мелькнула лапа. Прозрачная, как струящийся воздух над костром. Сердце в пятки — пальнул ещё раз!
Тут-то всё и завертелось. Ветка хлопнула по лицу, я кувырком в сугроб — ружьё в сторону. Вскакиваю, а на снегу… кровавые пятна. Идут зигзагом к лесу, будто невидимка спотыкается. Бегу следом, задыхаясь, но через полкилометра следы обрываются. Стою, как дурак, в ельнике. В ушах звон, в горле кровь от крика. И тут до меня доходит: а что, если это не медведь? Может, домовой? Или я спятил от одиночества?
Вернулся домой дрожащий. Дед Ермолай у калитки торчит: «Ну что, подстрелил?». Я молчу. А он, хитро щурясь: «Говорят, в этих лесах раньше духи-оборотни водились…». С тех пор ружьё висит на гвозде. Картошку медведь больше не трогал, зато следы странные каждую зиму появляются — будто кто-то невидимый похаживает да орехи грызёт под окном. Может, совесть мучает — извиняется? Или это я того… с жиру бешусь? Кто их знает, этих лесных призраков.