Короче, история такая. Сидел я как-то вечером на кухне, чай дул, думал – жизнь-то вроде налаживается. Работа, квартира, девчонка новая. Ан нет! Судьба, видимо, решила: «Не расслабляйся, дружок». И понесло меня в ту самую воронку прошлого, от которой я лет десять пятки сверкал.
Дело было в ноябре. Дождь, слякоть, хоть рыбу лови в лужах. Звонит тетка: «Дедов дом продаем, приезжай разобрать хлам». Ну, дед-то давно помер, дом в деревне пустует. А я… Я оттуда еще после школы сбежал, как ошпаренный. Причины? Да их куча! Ссоры, долги, пьяные дебоши соседей – короче, ад кромешный. Но тетка настаивает: «Ты же единственный внук. Да и вещички твои детские там валяются». Ну, пришлось ехать.
Приезжаю – деревня как будто в летаргии. Лавка закрыта, на столбе аист гнездо свил, да вороны каркают. Дом… Боже, он же разваливается! Крыша просела, ставни болтаются, как пьяные языки. Захожу – пыль столбом. И запах! Смесь плесени, старого табака и чего-то кислого. Вспомнилось, как дед тут на лавке сидел, портянки сушил, а я от него прятался – боялся, что за ухо оттаскает за двойки.
Полез на чердак. Ящики, сундуки, паутина в палец толщиной. И тут – бац! – лестница подо мной скрипнула. Обернулся – никого. «Глюки, – думаю. – Или крысы». Начал рыться в коробках: дневники школьные (оказывается, я в пятом классе влюблялся в одноклассницу Ленку!), потрепанный мишка, кассеты с «Наутилусом». А под ними – фотоальбом. Листаю… Мама молодая, улыбается. Отец, которого я толком не помню – бросил нас, когда мне три было. И вдруг – хруст за спиной! Четко, как будто кто-то наступил на стекло.
Мороз по коже. Поворачиваюсь – тишина. «Слушай, – бормочу, – или я схожу с ума, или тут нечисто». Решаю быстрее закончить. Тяну ящик – а там… Письма. Папины. Маме. 1993 год, 95-й, 98-й. Читаю – глаза на лоб. Оказывается, он не сбежал. Мама выгнала его после очередной пьянки. А потом… Потом он пытался вернуться. Писал, просил прощения. А мама мне говорила: «Отец – подонок. Забудь».
Тут вообще стены застонали. Или мне показалось? Сердце колотится, как сумасшедшее. А из угла – шорох. Вижу, тень мелькнула за балкой. Да не одна! В глазах темнеет, ноги ватные. Хватаю альбом, письма – и вниз, с лестницы чуть шею не сломал. А на кухне… На столе – кружка. Моя, детская, с Чебурашкой. И она – чистая. Будто только помыта. Хотя пылищи тут – хоть граблями греби.
Выбегаю на улицу, куртка нараспашку – дождь хлещет. И вдруг слышу за спиной хриплый смех. Оборачиваюсь – в окне второго этажа штора колышется. Точно! Там же была дедова спальня. Ну, я – драпать. Машину завожу, колеса буксуют в грязи. А в зеркало вижу – в окне дома силуэт. Сгорбленный, в кепке… Как дед раньше ходил.
Приехал в город – трясет два дня. Потом звоню тетке: «Ты в доме после деда кого-нибудь селила?». Она: «Нет, там же коммуникации порваны». Тут меня осенило: может, призраки – это не духи, а наше дерьмо, которое мы задвигаем в дальний угол? Неразобранные обиды, тайны, вранье. Оно копится, копится, а потом – хоп! – и вылезает, как грибы после дождя.
Папины письма отнес маме. Сидели, плакали, чай пили. Оказалось, она их прятала – стыдно было признаться, что ошиблась. А я… Я в ту деревню еще раз съездил. Привез цветы на дедову могилу, окна в доме досками забил. Стою, смотрю на рассвете. И ведь знаете, что? Больше никаких шорохов. Только вороны орут да ветер в проводах гудит. Видимо, призракам тоже покой нужен.