Пашке очень не хотелось идти домой. Он знал, что там его ждёт или скандал, или утомительные, доводящие до исступления нравоучения матери. Однако, вопреки ожиданиям, Елена Сергеевна не стала устраивать разбирательств, а, встретив сына в прихожей, презрительно измерила взглядом и сквозь зубы бросила стоящей за её спиной Аннушке.
- Дай «этому» чистое бельё и одежду. Пусть смоет с себя тюремный смрад. И покорми…
***
Два дня, затраченные на улаживание формальностей в университете, стали для Коробова-младшего настоящей пыткой. Впрочем, служебное равнодушие кадровиков помогло ему пережить отчисление как событие ординарное. А вот гнетущая домашняя обстановка буквально разрывала душу. Елена Сергеевна демонстративно не расспрашивала его о делах, а отец старательно избегал встречи с сыном. Аннушка тайком рассказала Пашке, что Юрий Алексеевич сильно изменился: он перестал приезжать на обед, уходил из дома ни свет ни заря, а с работы возвращался почти к полуночи. Но вчера перед выходом из квартиры отец накоротке заглянул в комнату сына:
- Проблемы улажены, дело в отношении тебя закрыто. Завтра постарайся завершить эпопею с университетом. Послезавтра с утра тебя будут ждать в областном военкомате.
Не став дожидаться ответа, Юрий Алексеевич осторожно прикрыл двери комнаты и быстрым шагом вышел в прихожую...
***
С минуту постояв у центрального входа в университет, Пашка бросил прощальный взгляд на вывеску и не спеша спустился по ступенькам на плохо очищенный от снега тротуар. Парню очень хотелось позвонить в Москву Верочке, но вспомнив последний телефонный разговор с подругой, решительно подавил желание. «На кой я ей сдался? - Думал Пашка, преодолевая заносы. – В прошлый раз Верка меня не слушала. Всё про свой институт рассказывала. Об успехах в учёбе и прелестях столичной жизни. Не буду звонить. Когда узнает, что произошло, всё равно вычеркнет меня из жизни. Советские дипломаты не должны быть связаны с уркаганами. Ладно. Обойдусь… А завтра ещё в дурацкий военкомат надо идти. Анекдот, блин! Даже в армию, и то по блату. И в самом деле, настоящий Баловень!» Идти Павлу было решительно некуда. Среди бывших одноклассников у него настоящих друзей не было, а одногруппники, узнав об отчислении, сразу потеряли к нему интерес. «Домой поеду», - подумал Пашка и повернул к автобусной остановке.
***
Юрий Алексеевич почувствовал себя нехорошо ближе к перерыву на обед. Приняв рекомендованную секретарём таблетку, он попробовал снова окунуться в работу, однако импортная пилюля так и не принесла обещанного аннотацией облегчения. Немолодой доктор из обкомовской поликлиники, проверив давление, пульс и зачем-то заглянув под веки, осуждающе покачал головой:
- Не жалеете вы себя, Юрий Алексеевич! Переутомились, батенька. Так и до инфаркта можно доиграться. Вот что, уважаемый. Выпишу-ка я вам больничный. И не надо так на меня смотреть! Езжайте домой и как следует выспитесь. Послезавтра я к вам заеду.
Ещё неделю назад Коробов-старший, воспользовавшись советом эскулапа, поехал бы «лечиться» к одной из своих знакомых. Но сейчас он понимал, что время гусарских похождений безвозвратно кануло в лету. Тяжко вздохнув, Юрий Алексеевич засобирался домой.
***
Ни отец, ни сын не ожидали, что встретятся лицом к лицу у дверей квартиры. Более того, они не желали этой встречи, потому что не знали, о чём говорить. Им обоим нужно было время, чтобы осознать новую реальность, в которой приходится жить. Первым опомнился Коробов-старший. Пропустив сына вперёд, спросил, вполне осознавая бессмысленность вопроса:
- Как дела?
Пашке неожиданно стало неловко за отца. Он впервые видел Юрия Алексеевича в состоянии беспомощности.
- Папа, давай поговорим? – Поддавшись порыву чувств, невольно произнёс Павел. Ему очень хотелось, чтобы отец уклонился от разговора. Однако, вопреки ожиданиям, Юрий Алексеевич молча прошёл в пашкину комнату и, опустившись на диван, выжидательно посмотрел на сына:
- Ну что ж, давай поговорим…
Пашка, не зная, с чего начать непростой разговор, замер в дверях, не в силах взглянуть на отца.
- Тяжело тебе? – Сочувственно поинтересовался Юрий Алексеевич. -Стыдно, наверное?
- Стыдно. – Честно признался Пашка. - Я ведь вижу, что у тебя с мамой не ладится. Не разговариваете, спите в разных комнатах. Поверь, папа, я не хотел, чтобы так получилось…
- Ты в этом как раз меньше всего виноват. – Перебил отец. - Твоя выходка - лишь катализатор.
— Значит, у вас это давно? – Прищурился Павел, почувствовав неподдельное любопытство. – И как давно?
- Я прожил с твоей мамой не один десяток лет. – Тонко улыбнулся Юрий Иванович. - Тебе не понять, как можно прожить с человеком, не испытывая к нему никаких чувств, кроме банальной благодарности. Прожить в мире и согласии, но без намёка на любовь. Сейчас твоя голова забита юношеской ахинеей вроде «чистой и взаимной любви». Но поверь своему отцу, что так не бывает. А если и бывает, то на очень короткий срок.
Пашка внутренне усмехнулся. Он был далёк от идеалов «чистой и взаимной любви», но всё-таки решил подыграть:
- А как бывает?
Коробов-старший изучающе взглянул на сына. Ему почудилась скрытая насмешка в голосе.
- В философии есть такое понятие. – Начал он, не найдя подтверждения догадке. - Называется «общественным договором». По-моему, он вполне применим и в семейных отношениях. Де-факто, так сказать. Мы жили, вернее, живём с твоей матерью в рамках чего-то подобного.
Павлу вдруг стало скучно. Ему захотелось побыстрее закончить не успевший набрать обороты разговор:
- Ты прав, папа. Сейчас мне не понять взрослых отношений. Хочу сказать … мне реально стыдно из-за того, что доставил вам столько неприятностей. Можно, я пойду перед мамой извинюсь?
- Так просто? – Негодующе воскликнул отец, рукой указывая на стул. – «Извините, я больше не буду»? Нет уж, дорогой наследник! Будь любезен выслушать меня до конца.
Павлу неожиданно пришло в голову, что он открывает отца с новой, доселе неизвестной ему стороны:
- Я слушаю тебя, папа. - Послушно опустившись на стул, произнёс парень, с интересом глядя на родителя. – Что ты хочешь мне сказать?
- Знаешь, я почему-то не сильно удивился, узнав про аварию. – Медленно заговорил Юрий Алексеевич, в душе ругая себя за вспышку. - С отпрысками больших начальников случаются истории куда более серьёзные. В народе их на уголовный манер называют блатными. Я сейчас про детей говорю… Мне иногда кажется, что у них в голове некая программа есть. И она, эта программа, в конечном итоге сводится к примитивному тезису: «брать от жизни всё, что можно. Особенно то, чего нельзя другим». Ну, а если случится беда, то родители непременно выручат. Хотя бы ради собственной карьеры.
- Можно сказать, что раньше так не было. – С иронией заметил Пашка. – Блатные не сегодня и не вчера появились.
- Со мной так не было! – Отрезал Юрий Алексеевич. - И знаешь почему? Потому что мой отец, твой деда Лёша, по двенадцать часов вкалывал у токарного станка, а твоя баба Зоя, моя мать, столько же времени проводила в ткацком цеху. И денег нашей семье хватало лишь на самое необходимое для выживания.
Пашка хотел промолчать, чтоб лишний раз не нервировать отца, но удержаться не смог:
- А как же мама? Ведь мой дед, отец мамы, не стоял у станка. И, судя по всему, жили и живут они неплохо.
- Твоя мать - святая женщина! – Несколько невпопад ответил Юрий Алексеевич. - Нет. Не так. Твоя мать – необыкновенная женщина! Женщина способная на самопожертвование. Я-то думал, что Елена посвятила себя моей карьере… Господи! Как я ошибался…
- В чём ты ошибся?
Коробов-старший надолго задумался. Подняв взгляд, ответил скорее не Пашке, а самому себе:
- Выходит, что не сильно-то и ошибался. Я просто неправильно воспринимал твою маму. Елена помогала мне строить карьеру для того, чтобы в будущем проложить дорогу тебе. Своему сыну. Вот и вся недолга. Но я сейчас не об этом.
- А о чём?
- О тебе и о твоих блатных ровесниках. – Горько усмехнулся Юрий Алексеевич. – Знаешь, Пашка, что самое страшное? Страшно то, что вы правы в своих ожиданиях. Не моё поколение создавало систему правил жизни для «избранных». Это началось задолго до сегодняшнего дня. Вы лишь пользуетесь правилами, созданными такими людьми, как твой дед. По материнской линии, конечно. И мы, нынешние отцы и деды, обязаны обеспечить вам защиту. Я просто сделал то, что должен был сделать.
- Не понял. – Серьёзно посмотрел на отца Павел. - Получается, если бы ты был рабочим или, скажем, вожатым трамвая, то ничего не стал бы предпринимать? Я прав?
- Конечно бы стал! – Искренне изумился отец. - Любой вменяемый родитель будет спасать своего ребёнка. Только знаешь, чем я отличаюсь от твоего «вожатого»? Вожатый в нашей ситуации при всём желании не смог бы помочь своему оболтусу. А я – смог. И я уверен, что это и есть та самая «социальная справедливость». Человек, обличённый полномочиями, должен обладать привилегиями. Иначе теряется смысл движения вперёд. Ладно. Поговорили и хватит. Пора заканчивать. Не забудь, что тебе завтра в военкомат. Призыв только через неделю начинается. А мне надобно побыстрее тебя с глаз долой убрать. Ничего, сын! Два года в армии, это не отметка в анкете о снятой судимости. Тебя ведь даже из комсомола не исключили. Так что послужишь заграницей, ума-опыта наберёшься, а там уже будет видно.
Предыдущая глава. https://dzen.ru/a/Z641piUpaCxV94Y2
Повести и рассказы Николая Шамрина, а также обе книги романа «Баловень» опубликованы на портале «Литрес.ру» https://www.litres.ru/