- А помнишь, как я плюнула в твою тарелку? - Лидия Сергеевна рассмеялась, помешивая чай в фарфоровой чашке.
- Такое забудешь, - я подмигнула ей, протягивая вазочку с любимым малиновым вареньем.
Если бы два года назад мне сказали, что мы будем вот так сидеть на моей кухне и откровенничать со свекровью, я бы покрутила пальцем у виска. После того скандала, когда вскрылась правда о рождении Димы, после всех разоблачений и обвинений, казалось, что наши отношения похоронены навсегда.
Но жизнь – странная штука. Особенно когда в неё вмешивается болезнь.
***
Звонок раздался в субботу утром. Я как раз замешивала тесто для блинов – Дима любил просыпаться по выходным под запах свежей выпечки.
- Оля, - голос дяди Толи дрожал. - Лидии плохо. Она в больнице.
Я чуть не выронила миску:
- Что случилось?
- Поджелудочная. Все серьезно.
Дима отреагировал так, как я и ожидала – отрешённым молчанием. Мы виделись с Лидией Сергеевной раз в месяц, строго по расписанию. Она приходила, пила чай, говорила о погоде, старательно избегая любых намёков на прошлое. А мы старательно делали вид, что так и должно быть.
- Не поеду, - сказал он, глядя в окно. - Хватит. Насмотрелся на её манипуляции.
Я села рядом:
- Дим, это не манипуляция. У меня подруга работает в этой больнице, я проверила. Всё... всё правда.
Он повернулся ко мне, и я увидела в его глазах того маленького мальчика, которому всю жизнь врала мать:
- И что мне теперь делать? Простить всё? Забыть?
- Нет. Просто быть рядом. Она всё-таки твоя мать.
В палате Лидия Сергеевна казалась неестественно маленькой. Похудевшая, с пожелтевшей кожей, она напоминала восковую фигуру самой себя. Капельница мерно отсчитывала секунды.
- Димочка, - прошептала она. - Пришёл...
Он сел на край кровати, неловко поправляя одеяло:
- Как ты?
- Паршиво, - она слабо улыбнулась. - Но я заслужила, да?
- Мама...
- Нет, правда. Я всю жизнь травила людей своим ядом, а теперь яд травит меня. Справедливо, правда?
Я стояла у двери, не зная, уйти или остаться. Но она вдруг протянула ко мне руку:
- Оля, иди сюда. Я должна тебе кое-что сказать.
Подойдя ближе, я заметила, как сильно дрожат её пальцы.
- Ты была права тогда, - она говорила тихо, но твёрдо. - Я действительно боялась. Всю жизнь боялась, что кто-то увидит настоящую меня. Что Дима узнает правду и возненавидит меня. Что ты заберёшь его у меня. И знаешь что? Всё, чего я боялась, случилось. А я... я всё ещё жива. И он всё ещё мой сын.
Я почувствовала, как по щеке катится слеза:
- Лидия Сергеевна...
- Зови меня Лида. Пожалуйста. Хоть раз в жизни я хочу быть просто Лидой, а не этой чопорной Лидией Сергеевной.
В тот день мы просидели с ней три часа. Она рассказывала о своей молодости – без прикрас и купюр. О том, как влюбилась в женатого мужчину. Как боялась остаться одна с ребёнком. Как ненавидела себя за трусость и ложь.
- Я ведь и тебя возненавидела не просто так, - призналась она. - Ты была такой... настоящей. Не боялась быть собой. Я смотрела на тебя и видела всё, чем сама никогда не была.
Уходя из больницы, я вдруг поняла: передо мной теперь совсем другой человек. Не та властная свекровь, которая превратила мою жизнь в ад, а просто испуганная женщина, которая наконец-то сбросила маску.
***
Врачи говорили – полгода, максимум год. Но Лида (я теперь называла её только так) оказалась на удивление упрямой. Она цеплялась за жизнь с той же страстью, с какой раньше цеплялась за свои тайны.
- К чёрту статистику, - заявила она как-то, когда я привезла ей домашний бульон в больницу. - Я ещё должна внуков нянчить.
Я поперхнулась:
- Каких внуков?
- Твоих с Димой, конечно. Или вы не планируете? - она прищурилась с знакомой хитринкой, но теперь это выглядело не угрожающе, а почти... по-родному?
Через месяц её выписали домой. Лечение дало какой-то эффект, но жить одна она уже не могла. Дядя Толя после развода переехал к сестре в Саратов.
- Перебирается пусть к нам, - предложила я однажды вечером, когда мы с Димой укладывались спать.
Он приподнялся на локте:
- Ты серьёзно? После всего, что было?
- Именно после всего. Дим, я знаю, это звучит безумно. Но... она изменилась. И я изменилась.
Он долго молчал, глядя в потолок:
- Знаешь, что самое странное? Я впервые в жизни вижу настоящую маму. Без масок, без вранья.
Лида переехала к нам через неделю. Я освободила свой кабинет, купила удобную медицинскую кровать. А потом начались наши вечера.
Каждый день после работы я заходила к ней – сначала по обязанности, потом по привычке, а потом... потом просто потому, что хотелось. Мы говорили обо всём на свете. Она рассказывала истории из своей молодости – теперь уже настоящие, без приукрашиваний. Я делилась своими страхами и мечтами.
- Знаешь, - сказала она как-то, перебирая старые фотографии, - я ведь следила за тобой до свадьбы не потому, что искала компромат.
- А почему?
- Я видела, как Дима светится рядом с тобой. Как он меняется. Становится... свободнее, что ли. И я боялась. Боялась, что ты дашь ему то, чего я никогда не могла дать – возможность быть собой.
Я взяла её за руку – такую хрупкую теперь:
- А ты никогда не думала, что можно было просто... отпустить? Позволить ему быть счастливым?
- Думала. Каждый день думала. Но страх был сильнее.
В октябре у неё случился первый серьёзный приступ. Я прибежала из офиса посреди совещания, забыв сумку и едва не сбив охранника. Она лежала бледная, но улыбалась:
- Не дождётесь, я ещё на вашу свадьбу погуляю.
- Мы уже четыре года как женаты, - рассмеялась я сквозь слёзы.
- Значит, на годовщину. Закатим праздник – весь дом на уши поставим.
И мы действительно закатили. На пятилетие свадьбы Лида настояла на большом семейном ужине. Она сама составляла меню, учила меня готовить свои фирменные пироги. Правда, теперь уже без колкостей и насмешек – просто показывала, объясняла, делилась секретами.
- Главное – тесто с любовью месить, - приговаривала она, хотя сама уже едва могла держать скалку.
Я смотрела, как она возится с тестом, и вдруг поняла: вот оно, настоящее чудо. Не в том, что она борется с серьезной болезнью (хотя это тоже удивительно). А в том, что мы – две женщины, которые когда-то ненавидели друг друга до дрожи, – теперь стоим на одной кухне и делимся сокровенным.
На ужин пришли все: и тётя Вера, и дядя Толя (прилетел специально из Саратова), и даже Борис Николаевич с новой женой (отец мужа). Лида встретила их у порога:
- Проходите. Я так рада, что вы пришли.
И в её голосе не было ни капли фальши.
Когда все собрались за столом, она вдруг встала, опираясь на спинку стула:
- Я хочу сказать тост. За мою невестку, Ольгу. Которая научила меня самому сложному в жизни – быть честной. Сначала с другими, а потом и с собой.
Я почувствовала, как Дима сжал мою руку под столом. А Лида продолжала:
- Два года назад я думала, что она разрушила мою жизнь. А она... она помогла мне построить новую. Настоящую.
В тот вечер я впервые увидела, как плачет Борис Николаевич. Как улыбается дядя Толя. Как тётя Вера украдкой вытирает слёзы.
А потом Лида достала конверт:
- Здесь рецепты. Все мои фирменные блюда. Я записала их для тебя, доченька. Потому что теперь ты – хранительница нашей семьи.
***
Беременность я обнаружила в декабре. Помню, как сидела на краю ванны, глядя на две полоски, и думала только об одном: "Как же рассказать Лиде?"
За последние месяцы её состояние ухудшилось. Она почти не вставала, только сидела у окна в своём любимом кресле, укутавшись в плед, и смотрела на падающий снег. Но глаза... глаза оставались живыми и цепкими.
- Ты сегодня какая-то другая, - сказала она, когда я принесла ей утренний чай. - Светишься прямо.
Я присела рядом с креслом:
- Лид... у меня новости.
Она отставила чашку:
- Я так и знала! Когда срок?
- Откуда... - я запнулась. - Как ты догадалась?
Она тихо рассмеялась:
- Доченька, я же мать. Я вижу такие вещи. Да и тошнит тебя по утрам уже неделю.
Я уткнулась лицом в её колени, как маленькая:
- Восемь недель. Врач говорит, всё хорошо.
Она гладила меня по голове, и её рука, несмотря на слабость, была удивительно тёплой:
- Знаешь, я ведь мечтала об этом. Каждый день просила Бога дать мне ещё немного времени. Чтобы увидеть, как растёт твой живот. Чтобы научить тебя всему, что должна знать будущая мама.
- Ты успеешь, - прошептала я. - Обязательно успеешь.
Следующие месяцы были как американские горки. Лиде становилось то лучше, то хуже. Но она боролась – теперь уже не только за себя.
В свободные от капельниц и процедур дни она учила меня готовить детское питание ("Никаких этих магазинных пюрешек!"), вязать пинетки, петь колыбельные. Мы перебирали старые вещи Димы, и каждая растянутая распашонка превращалась в историю:
- А это он надел первый раз, когда мы поехали на дачу. Май, тепло... А он всё равно простудился.
Однажды вечером она попросила принести коробку с чердака:
- Там должна быть шкатулка. Красная, с золотым узором.
В шкатулке оказалась цепочка с кулоном в виде ангела:
- Это мне мама подарила, когда я Диму ждала. Сказала: "Пусть хранит тебя и малыша". Теперь твоя очередь.
- Лида, я не могу...
- Можешь. И должна. Знаешь, я ведь только сейчас поняла: материнство – это не про контроль. Это про то, чтобы научить летать, а потом найти в себе силы отпустить.
В апреле у меня начались осложнения. Врачи прописали постельный режим. Теперь уже Лида приходила ко мне – медленно, держась за стены, но упрямо.
- Помнишь тот ужин? - спросила она как-то. - Когда я плюнула в твою тарелку?
- Помню, - я улыбнулась. - Сложно забыть.
- Знаешь, что я чувствовала тогда? Не злость даже. Страх. Я боялась, что ты заберёшь у меня последнее, что у меня было – власть над сыном. А ты... ты подарила мне гораздо больше. Настоящую семью.
В мае у неё случился приступ. Маленький, но он отнял последние силы. Врачи говорили – дни, максимум недели.
Я проводила с ней каждую свободную минуту. Читала вслух, рассказывала о шевелениях малыша, держала за руку. Дима сидел рядом, впервые в жизни не стесняясь своих слёз.
Она ушла тихо, во сне. За день до этого попросила положить её руку мне на живот:
- Пинается. Будет сильным. Береги его, доченька. И себя береги.
Через месяц родился наш сын. Мы назвали его Александром – в честь отца Лиды. На его крестины пришли все: и Борис Николаевич, и дядя Толя, и тётя Вера. Маленькая, но крепкая семья.
***
Сегодня Сашке исполнилось полгода. Я достала ту самую красную шкатулку, надела цепочку с ангелом и долго смотрела на наше с Лидой фото – последнее, что мы сделали вместе. На нём она держит руку на моём животе и улыбается – спокойно и светло, как человек, который наконец-то нашёл свой путь домой.
Говорят, что любовь сильнее ненависти. Но мало кто говорит о том, что иногда именно ненависть может привести к любви. Нужно только набраться смелости пройти этот путь до конца – через боль, через прощение, через принятие.
Я смотрю на своего сына, и иногда мне кажется, что он улыбается точно как она. И знаете что? В такие моменты я понимаю: некоторые люди никогда не умирают по-настоящему. Они просто учат нас любить – даже если начинают с ненависти.
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. Впереди еще много интересных историй!