Продолжение воспоминаний Григория Николаевича Александрова
До Свержевского начальником Старорусского удела был полковник Тризна, человек по своим способностям и слабостям замечательный. Он, в 1831 году, во время бунта поселян Новгородской губернии, командуя 5-м округом, спасал этот округ от мятежа.
Видя, что в его округе поселяне начинали уже волноваться и многие из них даже ему и другим офицерам, при встречах, шапок не сымали и должной чести не отдавали, Тризна упросил, недалеко от округа квартировавшего эскадронного командира (не знаю какого гусарского полка), дать ему в распоряжение расторопного вахмистра или унтер-офицера с взводом гусар.
С этими гусарами он по своему округу объездил, расписав квартиры целому гусарскому полку, будто бы имеющему вступить в округ для квартирования и для удержания в оном порядка. Поселяне, поверив сему, вдруг присмирели. И хотя "мнимые квартирьеры" уехали на свои квартиры, но поселяне не посмели выйти из должного повиновения.
Поэтому, из 14-ти округов, только поселяне 5-го округа не участвовали в бунте. За это Тризна получил должную награду, а поселяне округа, когда после бунта все Новгородские поселения были обращены в округи пахотных солдат, освобождены от оброка, с предоставлением некоторых льготных прав по отбыванию рекрутской повинности. Тризна сделался лично известным Государю Императору (Николай Павлович) и высшему начальству.
Его произвели в полковники, и назначили начальником удела Витебской и Могилевской губернии. Но тут-то он оборвался и упал навсегда.
Еще в командование 5-м округом он растратил казенных денег более 5000 р. и много забрал денег у своих подчиненных и у пахотных солдат, под видом займа. Говорили, что все его долги превышали 30 т. рублей. При сдаче же округа, он на пакетах со старыми газетами, надписал известные суммы и, запечатав, сдал их как "наличные деньги".
Когда это воровство открылось, сперва старались, в уважение заслуг Тризны, "уладить дело", не доводя его до сведения высшего начальства; но потом, при значительности всех его долгов и неимении у него никакого состояния, нашли невозможным скрыть растрату сумм; фон Фрикен (Федор Карлович) донес о сем графу Клейнмихелю (Петр Андреевич).
Тризну от должности отрешили и уволили в отставку, назначив, однако ж, за службу его пенсию, с обращением половины оной на пополнена сумм 5-го округа. И когда все это раскрылось, он успел такую уже приобрести популярность, что все его жалели и долго молчали, что он и в Шкельтгофе, командуя округами, успел многим задолжать, уверив всех, что, происходя от важной малороссийской фамилии, в Полтавской и других губерниях имеет хутора и доходные имения.
Щедр был необыкновенно, в особенности в пользу нижних чинов; для чиновников же квартира его была постоянно открыта. Карты, обеды, закуски и другие кутежи были у него постоянно. Как было не хвалить такого доброго начальника! Ни прежде, ни после его такого не бывало. При том же он, как чёрт, был умен: с утра до вечера мог, не умолкая, острить, рассказывать всевозможные анекдоты, были и небылицы, смотря по обществу, но непременно с сальной приправой.
С приезда моего в Шкельтгоф мне об нем столько хорошего наговорили, что я понять не мог, как, служа у фон Фрикена в штабе, я ничего о нем не слыхал, кроме истории о бунте, о долгах, мотовстве и отставке его за это. Вот этот-то "бес", потеряв все надежды на поправку своей карьеры, держался в Ужвалде, преимущественно в квартире командира округа, подполковника Королькова, имевшего сильную претензию, после смены Тризны, занять место удельного начальника.
Претензию свою Корольков, главное, основывал на родстве с известнейшими генералами Иваном и Николаем Сухозанетами, так как он был женат на родной их сестре, Катерине Онуфриевне, имевшей от братьев сих в своем владении небольшое, но хорошо устроенное имение в Динабургском, кажется, уезде.
Жена Королькова, по братьям своим, держала себя с достоинством и с госпожой Свержевской не хотела иметь близкого знакомства. А та, также, сознавая свое достоинство по мужу, как начальнику Королькова, не хотела себя ронять. Итак, обе, не ссорясь, во взаимных сношениях держали себя прилично. По наружным и внутренним достоинствам Катерина Онуфриевна всеми была более уважаема, и совершенно справедливо. В дела мужа по службе она не вмешивалась.
В домашнем быту Корольков, более сибаритствовал, нежели служил. В праздники, в дни именин его и жены и по другим случаям, даже ради приятного препровождения времени, закуски, обеды и пикники делались на славу и со вкусом. Таких пиров и веселья, в глуши, провинции, редко приходится и видеть. Сервировка стола, кушанья, вина и т. п. все одно с другим гармонировало. Притом же, у Королькова, был сформирован из писарей и солдат свой хор музыкантов, настолько хороший, что он выполнял все танцы и пьесы, торжеству приличные.
Такими средствами Корольков поддерживал в свою пользу симпатии подчиненных.
Итак, два лагеря, в Шкельтгофе и Ужвалде, жили и время проводили различно; у нас шло все тихо, скромно, осторожно; в Ужвалде жили весело, нараспашку, и знать нас не хотели.
И между сих двух противных лагерей сторожил зорко "демон наш" Тризна. Он оборвался до того, что уже нуждался в насущных потребностях жизни. С законной женой он давно разошелся. Та жила, бросив мужа, в России и с ним не имела никаких сношений. Он из 5 округа привез с собой, бывшую там несчастную женщину, акушерку, с которой жил, имея от неё 5 или 6 человек малолетних детей.
Для такой семьи он нанимал в хутор какого-то польского помещика квартиру, а сам более проживал у Королькова, пользуясь хорошим столом и кое-какими пособиями. Все, что от нас шло к Королькову по службе, Тризна сильно критиковал и настроил сибарита до того, что тот только и бредил как бы, спихнув Свержевского, занять его место. Для порядка службы это было крайне вредно; но устранить или вразумить Королькова не было возможности, по его сильной протекции и потому, что он находился под влиянием Тризны. Мы терпели в ожидании лучшего.
А всего лучшего, несчастный Свержевский, ожидал из Старой Руссы от генерала фон Фрикена и от искреннего друга своего, личного адъютанта этого начальника, гвардии капитана Д. X. Кена.
Свержевский с полной доверенностью писал Кену о своих неприятностях с Корольковым, уверенный, что друг поддержит его в глазах начальства. Все, казалось, шло хорошо. Но однажды мы пришли к обеду. Свержевский, видим, сильно мрачен и молчит. "Что с вами, Антон Станиславич? Вы, видно, не здоровы?". Молчание.
После уже обеда он показал мне письмо друга своего, Кена. Читаю:
"Милостивый государь Антон Станиславич! Что вы там все хлопочете с Корольковым: подумайте, стоит ли? Вы, служа более 35-ти лет, были в походах и сражениях и уже давно приобрели право на полную пенсию. Подавайте лучше в отставку. Вы тем мне очистите вакансию. Я на очереди к производству в полковники, и генерал только ждет, чтоб меня назначить на ваше место, так как другого места для меня теперь нет в виду.
Итак, с Богом, проситесь в отставку; у вашей же супруги есть имение в Гдовском уезде. Вы обеспечены. В ожидании благоприятных ваших действий, имею честь быть и проч.".
Когда я, возвратив письмо, от удивления, не знал что сказать, бедный Свержевский сам закончил разговор: "Вот каковы ныне друзья! Я ожидал производства, по занимаемому мной месту, в полковники с утверждением в должности; вместо того друг мой надевает на меня колпак и говорит: убирайся и предоставь лучше мне место! Ах, друзья, друзья!".
Я назвал Свержевского несчастным не по одному сейчас описанному мной случаю, нет! У него злоба дня, к усугублению его горькой судьбы, случилась в семействе. Жена его Анна Ивановна, как я сказал выше, была очень ревнива и недобра. На беду, она из деревни вызвала в Шкельтгоф свою молодую девку, обученную в Петербурге какому-то мастерству. Девка мужу приглянулась, и он надумал с ней "покуртизанить" или пошутить.
Пришли мы, по обычаю, к обеду. Хозяйка, замечаем, не в духе. Губы у нее посинели, ноздри сильно раздуваются от напряжённого дыхания. Вся она как будто в лихорадке. Для нас это был первый случай такого раздражения, прежде от нас все замаскировывалось. Мы видели более лицевую сторону домашней жизни; оборотная скрывалась, и даже слуги так были наметаны, что не изменяли своим господам.
Что теперь случилось, не знаем. Сама, однако ж, хозяйка себе изменила, не выдержала... налив тарелку супу и подавая ее мужу, вдруг разразилась: - На, поляк, подлец, мерзавец. Видя их всегда деликатное обхождение с нами и между собой, я и жена моя не верили своим глазам и ушам. После уже нам объяснилась вышеописанная причина.
От таких переполохов мой начальник, скрытный, мягкий и деликатный, по крайней мере по наружности, вдруг стал жаловаться на сильную боль в груди. Два окружные доктора нашли, что у него сильный аневризм. Видя его постоянно щеголем и, по наружности, здоровым, я не верил докторам.
Между тем события пошли быстро. Кена точно произвели в полковники и назначили на место Свержевского, а этого несчастного уволили в отставку. Свержевские, по случаю сильно развившейся его болезни, переехали на жительство в Креславку. Там он вскоре умер от аневризма.
Рассказывали очевидцы, что он, мучась перед смертью, страшно кричал; кричал так, что через несколько домов было слышно. Между тем жена, видя его страдания, ругала его в глаза: "мерзавец, поляк и умереть-то не хочешь покойно!". Потом, забрав шкатулку и ценные вещи, ушла с дочерью в другую квартиру. Несчастный испустил дух, будучи оставлен всеми. Ни супружеская, ни дружеская, ни детская любовь не закрыли бедному глаз.
Местечко Креславка в 20-ти верстах от Шкельтгофа. Мне дали знать о смерти. Я поспешил туда. Оставшаяся с дочерью жена поручила мне сделать все распоряжения о предании земле тела покойного. Похоронили его на кладбище в Креславке. По углам могилы я посадил четыре дерева, которые прирослись, ибо дело было весной, в исходе марта. Жена и дочь не видели ни похорон, ни могилы усопшего.
На похороны были собраны волостные головы, сотенные, и собрались все мы, бывшие подчиненные из Шкельтгофа и Ужвалды, отдали последний долг покойному. Жены никто не видел. Никому ни закуски, ни стола сделано не было. Приехавшие, кто за 20 и более верст, все проголодались. Сжалившись над нами, купец Фирсов накормил нас обедом. Жена же, едва дала мне денег на то, чтоб со всеми, как должно, расплатиться.
За то, хоть и за глаза, все ей бока промыли и осудили жестокость ее сердца, не смягчившегося даже смертью мужа, и скупость непростительную при похоронах, как последнем долге. Между тем, мне и всем было известно, что после покойного остались хорошие средства, позволявшие безобидно для себя сделать все прилично.
Признаюсь и мы, после их хлеба и соли, разлюбили нашу куму (так как она крестила у нас одну дочь). Чтоб закончить с этой барыней, надо сказать, что она немедленно уехала в свое имение; но и там так жестоко поступала с крестьянами, что имение ее было взято в опеку, и она совершенно была устранена от управления оным.
Ни один в моей жизни случай не поразил меня так своею нечаянностью, как история страданий и смерти Свержевского. Я долго потом не мог верить, чтоб все это так быстро, так скверно и так воочию совершилось. Страдания и смерть его, наконец, помирили его со всеми ужвалдскими врагами.
Другой случай, также сильно поразил меня в лице нового моего начальника полковника Кена. С ним я был знаком еще во время служения моего в штабе фон Фрикена, у которого Кен был личным адъютантом.
По заведенному в Старой Руссе порядку, иногда, у генерала фон Фрикена были вечера, на которые приглашались все штабные чиновники. На них запросто проводилось время довольно приятно. У адъютантов же старших и личных генеральских, в назначенные дни недели, собирались кружки из своих служащих, в числе коих бывал изредка и сам начальник.
Время проходило большей частью за карточной игрой в вист, в которой впрочем, генерал не принимал участия; он, богатый необыкновенной памятью, занимал всех своими рассказам, всегда очень интересными из его частной жизни.
Во время таких вечеров, в осеннее и зимнее время, часто приходилось мне бывать и у Кена. Я видел в нем самого аккуратного и любезного хозяина, хотя он был еще не женат, и вместе, игрока в карты. За картами он совершенно предавался игре, несмотря на все его окружающее. У него после игры всегда бывали хорошие закуски, свои отличные наливки и ягодные шипучие воды. Итак, на дому и в штабе я с Кеном был, казалось, в хороших отношениях.
Когда он приехал на место Свержевского в штаб Витебской и Могилевской губерний, в Шкельтгофе, мне случайно пришлось одному его встретить, как нового начальника, и поздравить его с новым назначением и с приездом. Я по долгу службы встретил его как должно, в парадной форме, ожидая с его стороны приятной встречи.
Увы! я увидел перед собой строгого, угрюмого и гордого начальника, так что я себе не верил, того ли я вижу милого Кена, которого частенько видел в Старой Руссе в домашней жизни и в служебных отношениях.
Так, с повышением и с приобретением богатства, иногда изменяется человек. Чаще такую резкую перемену в людях можно встречать в провинции. Правду говорят, что золото познается через оселок, а человек через знатность и богатство.
На другой день приезда Кена к нему являлись все чины его и ужвалдскаго штабов, и все заметили, что он должен быть очень строг и неприветлив. Так и было. Но назначение Кена удельным начальником никого так не разочаровало, как подполковника Королькова, командира Витебского округа, вышедшего из сапер, считавшего себя и более практичным и более достойным, нежели Кен.
В таком убеждении сильно заверяли Королькова праздношатавшийся полковник Тризна, тершийся около Корольковых, и подчиненные Королькова. Отсюда вскоре возникли разные препирательства и неудовольствия вредившие службе. Кен, однако ж, твердой ногой стал на своем посту, опираясь на покровительство фон Фрикена, и шел напролом.
Я жил с женой и 4-мя малолетними дочерьми, из коих старшей было около 7-ми лет. Жалованье получал я менее 200 рублей в год, при казенной квартире и денщике. В этом состояли все мои с семейством средства содержания. В глуши других средств к обеспеченной жизни никаких, кроме огородов, бывших в саду и около квартиры. От огородов имелись свои овощи и, особенно в хозяйстве большое подспорье, картофель.
Итак, этими скудными средствами мне с семейством приходилось довольствоваться; а к воспитанию детей не было никаких способов, тогда как это меня с женою более всего озабочивало. За недостатком учителей и училищ, я старшую дочь Александру, а после и других дочерей, научил по-русски читать, писать, Закону Божьему по Катехизису Филарета, частью арифметике, истории священной и политической, географии и проч.
По должности дел было очень мало, поэтому свободное время я посвящал занятию с детьми.
К числу чинов нашего штаба принадлежали старший адъютант Ерминингельд Григорьевич Руднев (родной брат вице-адмирала Ивана Григорьевича Руднева). Я отмечаю этого человека с особенным удовольствием. Это идеал честности, благородства и бескорыстия, чуждый всяких интриг.
В нашей среде Кен распоряжался как турецкий паша. В Шкельтгофе, расположенном на открытой со всех сторон горе, летом для нас было единственное убежище - сад, с фруктовыми деревьями, кустами и рощицей. Кен забрал этот сад себе, оградив его так, что никто в него из посторонних и наших штабных ходить не мог.
Ягоды и фрукты летом отдавал в аренду из частных своих выгод. Огороды адъютанта, бухгалтера, мои и писарей забрал все себе. Кроме того, огороды около штаба, наши и служителей, также отнял. Вместо овощей, на отобранных огородах Кен посеял разные хлеба в свою же пользу. Вместо отобранных, черноземных, удобренных огородов, он отвел писарям и сторожам торфяное, поросшее кустарником болото, а мне дал поляну, которую после моей разработки и годового урожая картофеля тоже отобрал и посеял для себя овес.
Руднев и я особенно страдали за писарей и сторожей, кои при скудном казенном содержании от огородов только и получали подспорье в своем продовольствии. До чего жадность и корысть у Кена доходили, можно судить еще и потому, что он отобрал у писарей конский навоз, который в сарае накоплялся в течение года от дежурных подвод, наряжавшихся для возки почт и чинов по службе и которым писаря и сторожа постоянно пользовались для удобрения своих огородов.
При этом надо иметь в виду, что штаб наш находился в глуши, в 40 верстах от Динабурга, и что бедные писаря и сторожа других источников к улучшению своего содержания не имели. Честный Руднев и я, хоть и хлопотали за своих подчинённых, но наши голоса остались "гласом вопиющего в пустыне".
Так Кен повел свои дела во всем управлении.
Между тем, своекорыстные страсти кипели и вредили пользе службы.
Раз, Кен поехал со мной в Ужвалду к Королькову, по делам службы. При входе в кабинет Королькова, последний нас встретил холодно. Мы уселись. Кен тотчас увидел, что у Королькова под столом валяются его предписания окружному комитету и лично Королькову данные, иные и с надписью: "весьма нужное".
- Евстафий Михайлович, что это значит? Ведь это предписания весьма нужные, по коим необходимы скорые донесения генералу Фрикену! Корольков, ворочая ногою под столом бумаги и конверты, спокойным тоном отвечал: - Все это дрянь, не стоит и смотреть!
Я вскипел от досады, что с таким явным ослушанием подчиненное лицо относится к своему начальнику и так дерзко показывает ему свое пренебрежение. Но Кен, напротив, выслушав такой грубый и дерзкий ответ своего подчинённого, отправился со мной в окружный комитет и там на производителе дел, аудиторе, выместил свою досаду, угрожая ему всеми карами закона за ослушание, неисполнение предписаний начальства, леность и нерадение к службе.
Это по пословице: "кошку бьют, а невестке заметки дают". Аудитор же был женат на родной сестре Королькова и в делах округа имел большое влияние. Итак, нагоняй аудитору был сделан не напрасно.
Независимо от сего, Кен о поступке Королькова, только частным письмом донес Фрикену. Но в виду покровительства гг. Сухозанетов, особенно Ивана Онуфриевича, бывшего на высоте своего величия, поступок Королькова остался без должного взыскания, к соблазну подчиненных Королькова.
Если память мне не изменила, кажется, к тому же времени возникло и дело, содействовавшее к более снисходительным отношениям враждующих сторон. Это дело, как пальма мира, хоть и наружного, вот в чем состояло.
Поляки-помещики, Яновский и Бутвиловский, по подряду взяли на себя постройку какого-то шоссе. Они обратились к окружному командиру Королькову о найме 3000 пахотных солдат каменщиков и землекопов. Плата сим рабочим предлагалась: каменщикам, смотря по сооружениям, а землекопам - с кубика земли.
Кроме того, было сделано с подрядчиками весьма "секретное условие": в награду за хлопоты, уплатить начальству за каждого поставленного работника по 5 рублей, что за всех составляло 15000 рублей вознаграждения, или взятку.
А как окружной командир Корольков такого интересного дела сам разрешить не мог, то он, с помощником своим, капитаном Григорьевым (тоже из саперов), весьма ловким и оборотливым "специалистом по строительной части", обратился к своему начальнику Кену.
В тему переговоров входила законная сторона. На округе лежала большая недоимка оброка, для взыскания которой, сейчас представляется случай, выгодного для поселян заработка. По предварительному расчету, каждый поселянин, в лето, мог заработать столько, что за уплатой недоимки, семейству его, еще могли остаться значительные заработные деньги.
Кен, имевший несомненные административные способности, обратил все свое внимание на такой "выгодный для округа подряд". Начались частые разъезды и весьма "секретные переговоры" обеих сторон о найме 3000 рабочих. Но, как и Кен не посмел взять на себя решение этого дела, то оно было представлено фон Фрикену на утверждение, с представлением условий, заключённых с Бутвиловским и Яновским с одной стороны и окружным комитетом с другой.
По выгодности представленных условий договора (кроме, разумеется, "секретной статьи", не вошедшей в формальный договор) разрешение не замедлило последовать.
Поэтому тотчас последовал и наряд на работу пахотных солдат, преимущественно таких, на коих числилась недоимка оброка и охотно пожелавших идти на работу, каменщиков, плотников и других мастеровых. А как между 3000 рабочих, могли быть разные беспорядки, то в предупреждение, наряжен был для присмотра инвалидный офицер; для "специального же присмотра и учета рабочих" был командирован капитан Григорьев, который разыграл свою роль лучше других с ним хитривших господ.
В течение лета он вел расчеты (недоступные для поселян) о выработанных и перевезенных ими кубиках, о насыпях земляных и т. п. С окончанием, осенью, работ, он же, делал расчеты за всё лето, о выработанных каждым поселянином деньгах.
Как эти расчеты на месте производились, мне неизвестно; да едва ли кто и из начальства имел об них верные сведения.
Верно, впоследствии, по делу сему оказалось, что каменщики, кузнецы и другие мастеровые выработали в лето и принесли домой по 80-100 рублей, а землекопы большею частью явились домой с пустыми заработками. В общем, однако же, округ значительную часть уплатил казенных недоимок из заработков поселян.
Но выиграл более всех Григорьев. Он возвратился с работ с шиком: в новой хорошей коляске и на тройке отличных лошадей, приобретенных из заработков бедных поселян, и сверх того с хорошим кушем денег, полученных им в силу условий "секретной статьи". А сумма сих денег, как утверждали, полученных им, составляла 15000 рублей.
Куш хороший, и Григорьев, захватив всю эту сумму, не подумал делиться ею ни с Корольковым, ни с Кеном, оставив смело и нагло их обоих "в дураках". Вскоре, по возвращении своем, герой наш, по натуре вовсе не романической, сделал вечер для сослуживцев и знакомых и за картами проиграл 3000 рублей, по получаемому им содержанию превышавший трехгодовой оклад оного. Все громко об этом говорили, но Григорьев "и в ус не дул".
Не знаю, наверное, насколько Кен знал "о секретной статье договора"; но только все ясно увидели, что он, по возвращении Григорьева с работ, переменил свои к последнему отношения из мягких в открытые и строгие начальничьи заявления. Но Григорьев только смеялся, говоря: "Нашли во мне дурака? Это я их одурачил!".
Под словом "их", он, разумел Кена и Королькова, которые по делам своим, не смели или не хотели, до времени, поднимать войну. Время, однако же, вскоре помогло и Кену, и Королькову. Новая история с Григорьевым "замечательна" по смелости и низости со стороны его поступков.