Продолжение воспоминаний Григория Николаевича Александрова
"Каков поп, таков и приход", говорит русская пословица; но здесь приходится выразить ее так: "Каков приход, такова дань ему и попы". После страшного бунта поселян Новгородской губернии, по преобразовании их, в 1832 году, в округа пахотных солдат, назначен в оные начальником генерал фон Фрикен.
Этот "поп" умел справляться со своими "буйными прихожанами". Мне в штабе приходилось видеть сцены, которые, спустя 30 лет на меня наводят ужас. В расправах своих, "наш поп", не был разборчив с простыми прихожанами, которых он называл "серыми министрами", по форме верхней одежды.
Кулачная расправа производилась нередко и производилась так, что ни прежде, ни после того, Бог миловал меня видеть подобное. Удары кулаком с такой твердостью и обилием наносились "сим попом", что я не понимаю, как может человек, вынести такие побои по лицу и по голове, и оставаться потом живым.
Выше я упомянул, что генерал фон Фрикен имел поручение, на коммерческом праве, поставлять в Петербург провиант и для гвардейского корпуса. Эта коммерция, при всей энергии, при всем усердном старании и несомненных его административных способностях, кончилась для него весьма печально, уронила его во мнении высшего начальства и наконец, низвела его в могилу. Подряд им был взят на несколько миллионов рублей.
Вся его обстановка говорила в его пользу. Запасные магазины пахотных солдат были наполнены продуктами. Подрядчики, из пахотных солдат, опытные, постоянно занимавшиеся поставкой продуктов в С.-Петербург на своих судах, были к его услугам. Офицеры и чиновники, испытанные в знании дела, служившие в управлениях округов, казалось, обещали полный успех и гарантировали ее словом и делом.
Не знаю, сколько брал он "на свою совесть" по операции провианта и фуража; но верно то, что он, как начальник всех округов пахотных солдат, был на своем месте. Все округа, при нем, относительно устройства их и благосостояния поселян доведены были до совершенства.
Запасные магазины до коммерции были засыпаны хлебом и служили важным пособием в случаях неурожаев хлеба, градобитии, пожаров и других несчастий. Для торговых оборотов поселян, за ничтожные проценты, в каждом округе служил заемный капитал, а для бедных, нуждавшихся по разным несчастным случаям, вспомогательный капитал.
В каждом округе состояли лекаря и фельдшера. Оспопрививание для всех детей было обязательно и строго выполнялось. Нищенства вовсе не было, и оно не допускалось. Бедные призревались в семействах, и на них отпускался хлеб из запасных магазинов. Кабак во всем 13-м округе был только один, в селе Ляховицах, где находился и окружный комитет; в виду начальства, поселяне не смели предаваться пьянству.
Так как дворы у поселян покрывались соломой под гребенку, на дворах для скота постилалась солома, а для корма давалось сено, то строго воспрещалось из избы на двор ходить с зажженною лучиной. Для этого каждый хозяин обязывался иметь фонарь со свечой. В летнюю же пору принимались особенные меры против огня: дозволялось только в крайних случаях топить печи.
Стоило только проехать по деревням и полям крестьян соседних помещиков, чтоб убедиться в превосходстве сельского хозяйства у поселян. Это было известно и в высших сферах правительства.
С того времени, о котором я пишу, прошло уже 30-ть лет. Теперь, по отзывам близких свидетелей, бывшие поселяне, лишась строгой над собой опеки, вспоминают о временах прежних, фрикенских, и жалеют о них. Тогда всё служило к их пользе; теперь каждый заботится сам о себе.
Расскажу здесь факт из жизни фон Фрикена, мной лично от него слышанный. Известна история Семёновского полка с командиром полковником Шварцем. Вся несчастная история того полка была только следствием дурного отношения офицеров к своему полковому командиру, назначенному не из богатых магнатов, а из армии, почему им и неохотно было ему подчиняться и выполнять вводимые им в полку новые порядки службы.
Подобное было и в Аракчеевском полку, когда им командовал фон Фрикен в чине полковника, но только кончилось все с менее дурными последствиями для полка, через распорядительность графа Аракчеева.
Офицеры полка, также как и в Семеновском полку, не возлюбили той строгости и точности службы, каких Аракчеев требовал через точного исполнителя его приказов фон Фрикена и стали собираться в кружки, толкуя при нижних чинах, что "службы переносить нельзя".
Сговорясь между собою, некоторые из ротных командиров решились объясниться с графом. Явились к нему. На вопрос: что вам надо? объяснили ему свою и всего полка "претензию на строгость службы". "Хорошо, сказал Аракчеев, погодите здесь немножко", и оставил их в приемной.
Через некоторое время к подъезду квартиры подкатило несколько троек с кибитками и с провожатыми. Граф вышел, вручил каждому провожатому по конверту, а офицерам указал каждому по кибитке. Провожатые пригласили офицеров сесть в экипажи и с ними умчались. Куда, никто не знал. Известно, что Аракчеев имел бланки за подписью Государя Императора Александра Павловича и ими в подобных случаях пользовался.
В полку вскоре сделалась известной эта неприятная история, и всякой ропот "на тяжесть" службы замер.
Полк выведен был на ученье и исполнял все эволюции отлично и покойно. Читатель скажет: слишком строго поступлено с бедными ротными командирами, вполне "по-аракчеевски". Согласен и я так думать. Но, по словам фон Фрикена, этой мерой была спасена честь целого полка, и никто из оного более не пострадал. Впоследствии, вероятно, увезенные так внезапно в кибитках офицеры получили свободу, с назначением на службу в другие войска.
Но я далеко увлекся за пределы моих автобиографических записок.
Выше, я остановился на службе своей в штабе фон Фрикена и на разладе с ближайшим моим начальником обер-аудитором Степановым, большим любителем музыки (он порядочно играл на скрипке) и особенно пения. Когда я всмотрелся ближе во все личности, составлявшие наш штаб, мне сделалось тяжело и грустно после той обстановки, которою был я окружен во II-м отделении Государевой канцелярии и даже в Аудиторском департаменте.
Переменить к лучшему свое положение не представлялось возможности: я обязан был выслужить в аудиторском звании 10-ти лет. Но судьба определила недолго мне томиться в Старой Руссе. А не залюбил ее по двум случаям.
Во-первых, при переезде из округа, я нанял у купчихи квартиру, которая окончательно еще не была отделана: окна, двери и полы не были выкрашены, стены не были оклеены; в саду была баня, но без печки, окон и дверей. Все это я сделал на свой счет, квартиру привел в самый лучший порядок и баню в должный вид.
При заключении условий, посредником между мной и хозяйкою был самый недобросовестный человек, квартальный надзиратель Старорусской полиции, рекомендовавший мне квартиру и владелицу дома.
По отделке квартиры, я с семейством в ней только что успел расположиться, любуясь устройством и удобствами, как вдруг этот же квартальный надзиратель объявил мне от имени хозяйки "чтоб я очистил квартиру".
При моем бедном состоянии, это меня ужасно удивило и огорчило. К несчастью, письменного условия с хозяйкой мной сделано не было. Однако ж, я надеялся, что, по освидетельствовании всех моих в квартире и бане исправлений и по оценке их, меня вознаградят за мои издержки; надеялся еще и потому, что я служил в штабе фон Фрикена, которому город с военной полицией был подчинен.
На деле вышло, что этот генерал, первый, по этому делу меня поразил. Придя в штаб, он потребовал меня к себе в кабинет и сказал: "Г-н Александров, на вас жалуются. Вы у купчихи В-ной заняли квартиру. Вам хозяйка отказывает в ней, а вы не думаете очистить квартиру. Этак нельзя".
Я объяснил, в чем дело и просил, ради справедливости, меня поддержать и получил в ответ: "Нельзя-с насильно жить в чужом доме. Нужно, чтоб жалоб на вас не было". Это проклятое "не было", меня ужасно поразило.
Впоследствии оказалось, что хозяйка, кусок хорошей шелковой материи, снесла в подарок такой даме, которая имела влияние на генерала. Я же не мог прибегать к таким средствам снискания покровительства, и все что я сделал для купчихи В-ной пропало для меня ни за грош.
Во-вторых, я пользовался между аудиторами некоторым авторитетом. Вероятно поэтому ко мне в квартиру являлась жена генерал-майора Г. (Граббе Петр Христофорович?), который тогда командовал бригадой в войсках гренадерского корпуса, расположенных в кругах Старорусского удела.
Она, объяснив в подробностях безвыходное свое положение относительно супружеской своей жизни и в особенности жалуясь на грубое и дерзкое с ней обращение ее мужа, нарушение с его стороны супружеской верности, нарушение пред всеми вовсе не скрываемое, просила меня написать от имени ее, Императору Николаю Павловичу, просительное письмо.
Главное, при своей просьбе она приводила свидетельства множества особ, высокопоставленных при императорском дворе и вообще в службе. Грустно было слушать повесть тягостной жизни лет за 20-ть слишком; но и помочь в тяжелом горе несчастной женщине не было возможности.
Мужа просительницы, мы, служащие, по слухам и делам, хорошо знали. Темперамента был он горячего до того, что, незадолго перед описываемым происшествием, он сорвал с проходившего мимо его провиантского комиссионера с головы фуражку и отколотил ею чиновника по лицу, а фуражку потом бросил в грязь за то, что тот не снял ее для отдания генералу чести.
Итак, мне приходилось иметь дело с генералом Г., крайне для меня не только неприятное, но и опасное: муж мог и меня тяжко обидеть, и я, при тогдашних порядках, не мог бы найти никакой защиты. Потому я отказался генеральше писать какие бы то ни было бумаги.
Она просила генерала фон Фрикена, чтобы приказал мне исполнить ее просьбу; но я и ему вежливо объяснил все неудобство для меня этого опасного дела. Впоследствии брак Г. был расторгнут! Муж женился на молоденькой 17-ти летней барышне. Бывшая у меня не раз прежняя жена Г. дошла до того, что, по бедности, попала на излечение в Мариинскую больницу в Петербурге. Там ее, в числе простолюдинов, видел Император Николай Павлович и был удивлен, что генеральша туда попала.
Между тем в штабе округов пахотных солдат Витебской и Могилевской губерний открылась вакансия аудитора. И так как там был исправляющим должность начальника удела подполковник Свержевский, бывший мой начальник, когда я служил в 13-м округе, хорошо меня понимавший и сохранявший ко мне расположение, то, недолго думая, я объяснился откровенно с обер-аудитором и, заручась его согласием, просил о переводе меня в штаб к Свержевскому. Начальство разрешило.
Я с семьей переселился, в марте 1840 года, в фольварок Шкельтгоф, расположение удельного штаба. Тут мы были встречены и приняты с полным радушием.
Округ военных поселений Витебской губернии, штаб коего находился в 8-ми верстах от фольварка Шкельтгофа, в селении Ужвалде, был образован в конце 20-х годов из тех имений, которые в Динабургском уезде принадлежали иезуитам и в начале 20-х же годов были от них отобраны в казенные ведомство.
Крестьяне бывших иезуитских имений, по причислению их к ведомству казенных крестьян, отданы были в аренду помещику графу Плятеру. Таким образом, бедные крестьяне, освободясь от иезуитов, попали в руки их учеников, поляков недобрых.
Взаимные споры, претензии и жалобы в разных обидах и притеснениях крестьян доходили многократно до высшего правительства. Но крестьян считали "бунтовщиками", высылали для усмирения и приведения их к повиновению воинские команды, чинившие суд и расправу по прежним строгим законам.
После многих мер строгости, наконец, и само правительство убедилось в ненормальности дела. Имения от Плятеров отобрали и, с присоединением к ним казенных крестьян Динабургского староства, обратили их в 1828 году в округ военных поселений саперной бригады. Это военное поселение, приняв в основу порядки Аракчеева, устроилось, не быв нисколько под его влиянием или начальством.
В 1837 году, этот округ и также и округ Могилевской губернии были переобразованы тоже в "округи пахотных солдат" тех губерний и подчинены генералу фон Фрикену. По случаю сих-то переворотов и я с семейством попал в фольварок Шкельтгоф.
Этот фольварок или мыза, на горе, совершенно открытой местности, с огромным фруктовым садом, разведенным при иезуитах, с рощей назади сада и небольшим прудом. Между садом и рощей был, для чинов штаба, огород. Этот сад, окруженный деревянною оградой, примыкал одной стороной к большому, с чистой водой, озеру, в котором водилась и рыба. На горе против сада, отделявшаяся площадью, служившей прежде для ученья солдат, а в 1840 году поросшей совершенно хорошей травой, были выстроены отдельные флигеля: для штаба, начальника удела, старшего адъютанта-аудитора и бухгалтера.
У каждого домика были палисадники с деревьями и клумбами цветов, которые поддерживал и разводил каждый по-своему. На другой горушке, позади штабных зданий, разбросаны были без всякого плана деревянные домики для писарей и солдат. Там же была и мастерская, где солдаты военно-рабочей роты, собранной при округе для казенных построек, занимались преимущественно деланием для начальника удела мебели и разных вещей, как бы собственные его люди. Недалеко от штаба была маленькая, но хорошо сделанная, православная церковь.
Вот вся "селитьба", где мне с семейством пришлось обитать в течение шести лет. Ближе 8-ми верст окружного штаба, Ужвалды, никаких господских жилищ не было. Шкельтгоф настоящее уединенное жилище! Когда жильцы его между собой ладили и жили в согласии, тогда жизнь могла казаться сносной и подчас даже приятной, особенно летом в саду.
Но при несогласии - это было ссылочное место.
Жизнь моя с семейством в Шкельтгофе делится на две половины: первая при Свержевском была не только сносной, но даже и приятною; вторая, при сменившем его начальнике удела полковнике Д. X. Кене, обратилась для всех штабных чинов в "ссылочную Сибирь".
Как многое зависит, в глуши, и от небольшого, но сурового и недобросовестного начальника!
Всмотревшись в быт поселян Витебской губернии, я заметил, что они делились на две нации: латышей-католиков и русских, преимущественно раскольников, удалившихся в этот край во время польского в нем владычества. Быт латышей представлял, сравнительно с поселянами Новгородской губернии, резкую разницу.
Латыши в большинстве народ мелкий, невидный, загнанный, так что из него поляки выработали быдло. Лень, апатичность к своему быту, пьянство, нечистоплотность, неряшество и тупое равнодушие к нравственности, особенно в женском поле, общая черта всех их. Вообще хозяйственные постройки крайне бедны и неудобны для жилья. Избы тесны, большею частью без полов, без лавок и без постелей.
Нет, как у русского мужичка великороссийских губерний, угла с образами, покрытого белым полотенцем и чистого стола, накрытого также скатертью. О русских поселянах Витебского округа не буду распространяться. Они в большинстве раскольники и в образе своей жизни схожи с поселянами Новгородской губернии. Войдя в чистую и светлую, просторную избу, тотчас же видишь по обстановке, что это русский мужичек. Сердце радуется. Из великоросса поляки не успели сделать свое быдло. На латышах это позорное для человечества название, думаю, живет и поныне.
Я с семейством, в марте 1840 года, ехал от Старой Руссы до Витебского округа на тройке лошадей и ехал совершенно свободно, без остановок. В первой волости округа, вместо 3-х, в особое угождение, запрягли нам 5 лошадей с форейтором. Волостной голова, желая прислужиться, сам хлопотал об удобном нас отправлении до удельного штаба или фольварка Шкельтгофа.
Мы вышли, чтоб отправиться с Богом в путь; но каково же было наше удивление, когда увидели запряженных в возок пять лошадей!
Сии лошади походили более на жеребят, на которых в России еще не начинают ездить. Я сильно усомнился в успехе нашей поездки; но волостной голова заверил, что это выезженные и лучшие у них лошади. С большим сомнением мы уселись в возок. Кучер и форейтор тоже поместились как следовало. Голова, сотский и несколько поселян, тут же стояли, чтоб нас напутствовать.
"Ну, орлы!", - вскрикнул кучер, и форейтор ударил кнутьями по лошадям. Но лошади ни с места! Пошли нуканья и без счету удары по лошадям, и только с помощью бывших тут людей мы едва сдвинулись с места. Ехали мы, с непрестанными остановками, до штаба 20 верст, с утра до часу ночи. Вот и орлы.
В Старорусском уделе этому никто бы не поверил, хоть и там порода крестьянских лошадей не очень крупна.
Как округ по официальным сведениям делился на поселян католиков и православных, то в нем были костелы и православные церкви. В комитете по делам округа заседали, в качестве членов, старший священник и старший ксендз. Наши священники и ксендзы в обществе держали себя различно.
Ксендзы, по воспитанию будучи к жизни лучше подготовлены, умели держать себя так, что они пред нашими духовными отцами пользовались большим весом и уважением. Мы, русские и православные, видя своих священников как-то приниженными и теряющимися в обществе католиков, невольно огорчались и досадовали на то; но пособить ничем было нельзя.
К сожалению, в округе вообще было так мало православных, что в некоторых церквах, по совершенной скудости доходов, для совершения богослужений постоянно отпускались суммы на просфоры, красное вино, ладан, свечи и проч.: иначе службу нельзя было совершать. За время военных поселений, были построены 2 новые церкви, в видах умножения православных от обращения в православие раскольников и католиков.
Из наших священников в епархии, имевших хорошие приходы, само-собой, никто не хотел брать на себя крест апостольства. Вот и "пихали кого-нибудь" на священнические места в округ. В неуспехе православия, выходит, было виновато само же наше духовенство. Прихожане, обращённые в православие из раскольников, по принуждению, при брачных союзах избегали наших церквей, а во время говенья, тотчас после принятия св. причастия, отворотясь в сторону, выплевывали его.
Такие случаи были нередки и вынуждали иметь особых соглядатаев для предупреждения подобного.
В такой-то обстановке я очутился в 1840 году, в новой должности аудитора удельного штаба. Дел по моей части было очень мало. Но мне приходилось нередко работать за своих товарищей, старшего адъютанта и бухгалтера. Первый был русский, женатый на польке. Второй истый поляк, женатый тоже на польке. Фамилии их умалчиваю. Оба они были чрезмерно ревнивы и щекотливы насчет своей чести.
Несмотря, однако ж, на это, по поручению начальника нередко мне приходилось выправлять их бумаги или вновь писать другие вместо ими составленных, несогласных с делами или неясно выражавших сущность дела. В таких случаях доходило обыкновенно до объяснений со мной и с начальником, который оканчивались впрочем, пустяками.
За мое усердие и честность, я, с женой и детьми, получая жалованья сперва 450, а потом 560 руб. ассигнациями в год, пользовался постоянно столом у подполковника Свержевского, жившего в штабе с женой и маленькой их дочерью. Он и она - две личности, совершенно с противоположными характерами.
Он, поляк, хоть и получил только домашнее воспитание, но в иезуитском духе, по наружности чрезвычайно был в обхождении мягок, вежлив, деликатен. Роста среднего, блондин, с рыжими усами, несколько весноват, лет 55-ти. Всегда чисто выбрит, причесан, приглажен, к одежде особенно аккуратен и чистоплотен. Все на нем отлично пригнано и сидело, портной же Петр был крепостной человек жены, обшивал с ног до головы барина, барыню и барышню, ибо был обучен мужскому и женскому портновскому делу.
Жена его, Анна Ивановна, лет за 35-ть, высокая, сухая, сутуловатая, с грубыми чертами лица, с речью прямой, жесткой, часто неразборчивой в выражениях, так как она тоже дома только училась грамоте и недалеко в нем ушла.
К нарядам имела страсть, костюмы, изделия Петра, шила и меняла часто; но ей и наряды мало придавали красоты; поэтому, чтоб нового ей шили, то через недолгое время сама распарывала и куски распоротых нарядов складывала бережно в сундуки. Она была скупа и не любила, чтоб другие дамы имели такие же наряды, какие она носила.
Ревнива была как турок. "Ее куриного стада петух" вздумал зайти в гости "к курам адъютанта" и там любезничать; за этот "петушиный грех" собрали всех людей, чтоб греховодника, от своих жен бегающего за другими, примерно наказать. И это не выдумка. Для расправы с людьми и животными у нее постоянно служили три плети: одна для большой легавой собаки и лошадей, другая для прислуги и третья для невинной, лет четырех, дочери!
К удивлению нашему, она со мной и моим семейством всегда была хороша и вежлива. Но муж, дочь, племянница мужа, девица лет 18-ти, люди, все в семействе страшно боялись барыни.
Однако ж, обеды их, на которые мы постоянно были приглашаемы, были скромны, но безукоризненны. Повар отлично готовил кушанья: блюд немного, но все со вкусом. Летом прогулки в поле, в лес, мы все вместе и даже поездки верст за 20-ть в коляске и со всеми удобствами. Сад в штабе служил летом для всех ближайшим удовольствием, особенно в жаркое время. Тысячи деревьев с яблоками, грушами, белыми и черными сливами, черешнями, вишнями, ягодами всех сортов и орехами к услугам штабных чиновников.
Тут я отдохнул и поправил свое здоровье.