К весне удалось достичь невозможного: Лаймон получил заветный участок. Прекрасный уголок: на холме около соснового бора, чистого, сухого леса, полного белых грибов и черники. Никакого бурелома и комарья. Деревня была, но она находилась в отдалении, в низине и отсюда выглядела вполне живописно.
- Можно даже у местных творог и молоко покупать, - практично решила Ева при осмотре участка, - да и сторожа на зиму нанять можно. И никакого запаха навоза… Прекрасно, Лаймон, можешь ведь, когда захочешь.
Летом Лаймон отвез семью в Латвию, а сам даже на отпуск не остался. Надо ведь что-то делать с чертовой дачей, расчищать и разравнивать участок, заниматься фундаментом, забором… Придется с головой залезть в строительство, где-то доставать стройматериалы, давать взятки и… пользоваться служебным положением.
Господи, как это противно – пользоваться служебным положением. Как странно посматривает в его сторону директор, честный и бескомпромиссный человек. Для себя ничего не хочет – весь для людей… И как ему все это объяснить, как оправдаться? В кого он, Лаймон, превратился: в делягу, в мещанина какого-то, рвача… Как же он прошляпил Еву? Неужели она всегда была такой?
Тем не менее, дело делалось, и он успешно справлялся с навыками прораба. Уставший, возвращался домой, и Надежда Николаевна кормила его, осиротевшего на лето холостяка, ужином, а по утрам заботливо собирала Лаймона на работу, прямо как родная мама. Не любить эту женщину было невозможно. Столько в ней заботы и ласки, столько участливого понимания…
Надежда Николаевна, в свою очередь, очень скучала по своей Бируте. Ей было тоскливо: такой чудесный ребенок, умненький, не по годам взрослый и пытливый человечек. А какие у нее синие глаза, цвета южного знойного неба! А эти льняные, с серебристым отливом косы. Надежда так любила их заплетать, расплетать и расчесывать гребнем… Ох, скорее бы возвращалась она, не забыла бы одинокую дряхлую свою воспитательницу. Там ведь родные люди, привяжется к ним Бирута всем сердцем, а потом и разговаривать с ней не захочет.
Напрасно тревожилась: Бирута не смогла привыкнуть к дедушке и двум своим бабушкам: вроде бы и любят они ее, и стараются баловать, а чего-то не хватает. Никак не получается принять их. Бабушка по маме такая же холодноватая по характеру, как и мама. Не поцелует лишний раз и к себе не прижмет. И всё считает свое добро в сундуках, хвастая перед Бирутой богатым приданым, которое готовит для внучки. Бабушка по папе и обнимет, и поцелует, но совершенно не желает говорить по-русски, и книжек русских не читает, у нее вообще никаких книжек в доме нет. Зато полный двор всякой живности: и коровки у нее, и овечки, и лошадка есть даже. Но бабушка постоянно занята коровками, овечками и лошадкой. Бирута рада ей помочь, но та гневно отвергает помощь внучки:
- Не смей пачкаться! Не для того я гнула спину столько лет, учила сына, в люди его выталкивала из последних своих сил, чтобы его дочь касалась грязной работы!
Скучно с ней. Какая же это грязная работа? Это совсем обыкновенная работа – дома их класс помогает всяким бабулям по хозяйству: и на сенокосе трудятся, и даже навоз убирают. И Надежда Николаевна говорит, что труд не может быть позорным делом, это очень хорошее дело – людям помогать. И руки в мозолях – это очень хорошо. А тут – скукота, сиди, в потолок гляди и ничего не трогай. А чего сидеть так просто? Тоска зеленая так сидеть!
Бирута ужасно соскучилась по Надежде Николаевне и считала деньки до конца августа. Ей уже и море надоело, и песок надоел, и бабушкины сундуки с добром, и суровое молчание неразговорчивого дедушки, даже поездка в Ригу не особо порадовала.
И бесконечные разговоры мамы с соседями в маленьком кафе: Артурчик спит себе в колясочке, а она говорит, говорит, говорит с тетями, пьет кофе, ест сыр с тмином и булочки, и опять говорит… Хвастается, сплетничает и… привирает. Рассказывает, что у нее есть отдельная квартира с личной домработницей и гувернанткой. И что та воспитывает Бируту и готовит обед. И что у нее строится огромный дом в шикарном месте…
Неужели мама считает домработницей Надежду Николаевну?
Как же ей не стыдно!
Бируте ужасно стыдно из-за маминого вранья, она убегает от мамы к морю, долго там бродит и горько плачет. Скорее, скорее бы кончилось это противное лето!
Осенью все возвращается на круги своя. Бирута, наконец, абсолютно счастлива. Ева же, полная энергии и энтузиазма, вновь полна идей. Она ездит на дачу вместе с Лаймоном, и рабочие, до этого спокойно занимавшиеся строительством под руководством дельного и обстоятельного хозяина, понимают, почем фунт лиха – Ева дергает их постоянно, изводит непомерными требованиями и капризами, считает каждую копейку и каждый кирпичик, доводит всех до белого каления и уезжает в город совершенно довольная, доведя до нервного приступа маляров.
Она затеяла большой ремонт в квартире. Теперь в комнатке Бируты будет детская для Артурчика, а сама Бирута, к огромной радости Надежды Николаевны, переезжает в ее комнату по обоюдному согласию обеих.
- Вы так много времени проводите вместе, вы для нас стали совсем родной, Надежда Николаевна, поэтому не будете считать унизительным то, что Бирута будет жить вместе с вами в одной комнате, не так ли? – Ах, как умеет Ева льстить, когда ей этого надо.
А никто и не возражал! Тем более, у Надежды Николаевны Бируте было, действительно, очень хорошо! И пока Ева носилась туда-сюда, на стройку и обратно, к мастерам, строила их, как заправская эксплуататорша, Бирута и Надежда Николаевна счастливо жили вдвоем, прихватив на себя обязанности по воспитанию маленького Артурчика и уходу за совершенно измученным папой. Ему тоже доставалось от бурной деятельности жены, да и на работе какие-то неприятности, потому что отец весь осунулся и посерел даже. А вечерами частенько заглядывал в маленький красивый шкафчик, доставал оттуда вино и наливал себе в рюмку. И таких рюмок бывало несколько. И от папы противно пахло, и говорил он потом противно – шепелявил и запинался…
***
Это даже ни для кого не было секретом: пожилая Надежда Николаевна была для Евы кем-то вроде прислуги. Ева уже и не скрывалась. За несколько лет она из скромной с виду женщины превратилась в этакую домоправительницу. Или домомучительницу. Хорошо, что большую часть времени она пропадала в «имении», на даче в сосновом бору.
Бирута, рослая шестнадцатилетняя девица, не любила мамину дачу. Ее никто не любил, даже избалованный донельзя Артурчик. А Надежда Николаевна, уже совсем больная, имение «барыни» и в глаза не видела. Она потихоньку собирала с пенсии «смертное» и молила Бога, чтобы уйти на тот свет только после того, как любимице Бируте исполнится восемнадцать лет.
- Иначе она тебя замордует совсем, как Лаймона, - сетовала Надежда Николаевна.
Лаймон не спился, нет. Но растолстел с годами, очерствел и стал равнодушным ко всему, что делается в доме, на даче, да и на заводе – тоже. Смысл его деятельности теперь заключался в самом обыкновенном бюрократизме, взяточничестве, бумагомарательстве и припискам. Директор умер от инфаркта, а на смену ему пришел… такой же равнодушный и черствый человек, как Лаймон. В общем, «сработались». А ведь каким парнем был…
Бирута выглядела старше своих шестнадцати лет. Высокая, сильная, с развитой грудью, она притягивала заинтересованные взгляды мужчин. И ей эти взгляды, конечно же, были приятны. Особой красотой она не отличалась, но необыкновенные синие глаза и белокурые волосы привлекали внимание, вызывали восхищение.
Однако в остальном Бирута была сущим ребенком, воспитанным учителем русского языка и литературы, этакой «тургеневской барышней», взращенной на классических идеалах и совершенно не понимающей природы зла. Она всех жалела, всех пыталась понять и полюбить, не разбирая, плох этот человек или хорош. Ей казалось, что плохих людей не бывает в принципе, а в отрицательных людских качествах прежде всего виновата среда, в которой эти люди воспитывались.
Потому и прощалось Артуру его леность и жестокие порой шутки над родными. Прощалась матери ее жесткость и жадность, а отцу – его равнодушие. Бирута жила в своих грезах и мечтала о настоящей любви. Но помимо грез были и другие дела. За старенькой Надеждой Николаевной ухаживала только она, внутренне содрогаясь от мысли, что той осталось совсем недолго жить на этом свете.
Иногда приезжать на дачу все-таки приходилось. Мать время от времени устраивала показательные «приемы» для нужных людей. А нужных людей с каждым годом становилось все больше и больше. Времена менялись, разрешили обо всем разговаривать, критиковать власти, появились новые слова: перестройка, гласность, демократия. И вместе с тем из магазинов волшебным образом пропали все продукты. Приходилось крутиться, вертеться ужами на сковороде, обрастать знакомыми и связями. Достать можно было все. По блату. И Ева этот «блат» чудесно создавала.
Ах, не в то время она родилась. Ей бы сейчас, в новую эпоху. Отличная хищница получилась бы. Хорошо, что не судьба. А то бы развернулась, не дай бог – своих хищниц хватает.
Так вот, Бирута нужна была, как часть успешного интерьера. С ее-то экзотической западной внешностью! Жалко, что разговаривала девушка без акцента, как, например, ее мать. В последнее время этот особый прибалтийский акцент был невероятно моден – «пипл» просто млел от голоса Лаймы Вайкуле и Ивара Калныньша, популярность которого была на пике после фильма «Зимняя вишня».
Синеглазая Бирута с немного тяжеловатыми чертами лица считалась тогда эталонной красавицей. А если прибавить к облику джинсы и полуверы, купленные в «Березке», то получался, как говорится, «полный отвал башки». Она выходила «в свет» в нужный час, четко указанный Евой, эффектно спускаясь по лестнице со второго этажа «имения», здоровалась с гостями, по-светски расхаживающими по гостиной с бокалами в руках, подражая иностранцам.
Эффектно целовала мать в щеку и садилась за фортепиано. Играла она хорошо, для любителя. Да и не музыка нужна была присутствующим на «легком» фуршете, а сама картинка. Это ведь так стильно и так мило.
«Правда? Конечно, правда. Жизнь удалась, что и говорить. Ева так современна, она совсем не похожа на мать этой прелестной девочки. Скорее – на старшую сестру!» - высочайший комплимент.
Отыграв положенное время (опять же, строго нормированное матерью) Ева удалялась к себе и больше никого не беспокоила. А ей и не хотелось торчать среди всех этих людей. Говорить с ними было не о чем. Разговоры о покупках, дефиците, самые обыкновенные сплетни, Бируту не интересовали. Она ложилась на диван и читала книжку. Или вязала что-нибудь на спицах. Или рисовала. День тянулся медленно, и Бирута, переодевшись в простую одежду, по-деревенски повязав косынку, тихонько покидала дом через задние ворота, ведущие прямо в лес.
А там было хорошо, привольно. А какой воздух! А ягод сколько! А грибы какие славные, крепенькие боровики, аж слюнки текут, так хочется пожарить на кухне целую сковороду. В сметане. С картошкой. И есть это великолепие прямо со сковороды, по-плебейски шкрябая вилкой по чугунному дну. У матери истерика случилась бы… А бабушка всегда смеялась:
- Грибы в сметане? С фарфора? Я тебя умоляю, Бирута! Это так глупо. Грибы надо есть со сковороды. И, желательно, деревянной ложкой. Так вкуснее. Правда, это хорошо делать с близким человеком и тайком, а то все упадут от удивления!
И они частенько так и делали: Бирута приезжала с корзинкой крепких красноголовых подосиновиков и ароматных белых, а потом они с Надеждой Николаевной чистили грибы и картошку, жарили в глубокой тяжелой сковородке… И ели, постанывая от удовольствия. А черника хорошо шла в собственном соку: бабушка одряхлела глазами и говорила, что эта ягода ей жизненно необходима. Бируте не жалко – пусть оздоравливается. Она обожает бродить по сосновому бору. Еще наберет!
Автор: Анна Лебедева
Окончание здесь