Предыдущая глава здесь
Ева, как продвинутая женщина, тщательно следила за собой и не желала расплываться вширь. Не хотела стареть. Она вычитала в журнале про какую-то особую диету молодости и красоты. Побольше зелени, белка, содержащегося в кисломолочных продуктах. И она с удовольствием следовала указаниям диеты: каждый день на ее столе был творог, простокваша и сыр. Правда, деревенские продукты отличались особой жирностью, ну и что? Зато кожа лица не провисает складками и светится изнутри.
Зелень, овощи и молочные продукты к столу Евы через день носила Клавдия, живущая в деревне. У нее был богатый двор и довольно большой дом. Муж Клавдии, Виталий, оказался оборотистым, крепким мужиком, любившим хрустящие рублики, а потому и не стеснявшимся продавать продукты довольно тяжкого труда. Клавдия же отличалась особенной опрятностью и миловидностью. Чистюля, она никогда не показывалась на людях неприбранной, в грязной телогрейке или в тяжелых резиновых сапогах.
От нее не пахло скотным двором. Сметана, молоко, козье и коровье, масло и сыр тоже не имели специфического запаха. Руки у Клавдии были чистые, мягкие. Ногти, хоть и коротко подстриженные, розовато поблескивали. Сразу и не поверишь, что такая сдобная бабочка с утра до вечера гнет спину на хозяйстве, не брезгуя работой. Покупали у нее с удовольствием. Еще бы, этакая «душечка», пальчики оближешь!
Естественно, хитроумная Клавдия сразу же сообразила, как можно завести полезное, взаимовыгодное знакомство с людьми «из общества». Да и продавать можно будет втридорога – дамочка с новой дачи явно деньги не считает. Надев на лицо маску подобострастной угодливой селянки, Клавдия лично явилась «пред светлые очи барыни», и разложила свой товар лицом. Здоровая, улыбчивая, приятной полноты женщина понравилась Еве. Да еще это правильное поведение, уважительное отношение и почитание. Молочница знала свое место.
Клавдия отлично разбиралась в торговых отношениях. Чуйку имела. Потому и пользовалась благожелательностью хозяйки.
Новое время диктовало новые возможности. Когда разрешили официально заниматься фермерством, Клавдия удачно арендовала малюхонный павильон на рынке. Под крышей! Теперь ей пришлось каждый день мотаться в город – муж едва поспевал. Взяли работников (коли разрешили), и те вкалывали на ферме за троих. Колхозы уже разваливались, потому удалось выкупить здание вместе с измученными голодом коровами за копейки.
И пошло-поехало, только поворачивайся – ремонт помещения, покупка производителей, аренда, корма… Некогда уж по дачам ходить. Да и статус не тот. Клавдия теперь сама – бизнес-леди. Еще немного, и на равных начнет себя вести. Однако нос особо не задирала и продолжала снабжать Еву полезной фермерской продукцией. И не без шика, кстати!
В ту пору повалили в страну беженцы. Одуревшие от свободы горячие азиатские товарищи устраивали облавы на народ «не той национальности», совершенно забыв, что русские, учителя, ученые, инженеры и строители принесли в их дремучий мир крепкое советское благополучие. Несчастные люди, вынужденные спасаться бегством, чтобы не быть растерзанными тупой толпой, оказавшись на исторической Родине, долгое время пребывали в унизительном положении: родное государство, как мачеха, не желало им помогать.
И вот все эти люди за копейки устраивались на самую черную работу, лишь бы выжить. На ферму Клавдии поступил такой: Серега Матвеев. Молодой, высокий парень. Красивый до умопомрачения! Отец его, русский инженер, в свое время женился на уроженке древней Ферганы, жил с ней в любви и согласии до 1989 года бок-о-бок с соседями и никак не ожидал, что когда-нибудь случится эта страшная резня. Что жену убьют свои же. За что? За то, что замарала себя замужеством за русским. Едва спасся, вытащив, выдернув старшего сына из ада, навсегда покинув милый дом и свежую могилу любимой женщины.
Сам мыкался кое-как, устроившись сторожем на захудалую базу. Пристроил сына Сережу. Ушлая хозяйка сразу смекнула: а мальчик-то удачно подвернулся! Поморская кровь (отец Сергея был из Архангельской области родом) смешалась с азиатской горячей кровью, и получилось настоящее чудо! Не парень, а картинка! Чистые, цвета серебристой воды холодного моря глаза странной удлиненной формы, белые зубы и смуглая кожа, широкие развитые плечи и пружинистая легкая, восточная, кошачья походка магически притягивали к себе женские взоры.
Клавдия купила новенький автомобиль-«каблучок». Нарядила Сережку в белую футболку и новенькие «ливайсы», не поскупилась на «адидасовские», тоже белые, кроссовки. Фургончик каблучка приказала содержать в стерильной чистоте. И парень приступил к развозке молока, творога и сладко-сливочного масла по дачному поселку, за последние годы разросшемуся до состояния настоящего маленького одноэтажного городка на несколько десятков усадеб.
Хозяева коттеджей заселили поселок скучающими женушками и навещали их крайне редко – дела, дела, дела, делишки! А тетки, дуревшие от скуки, прям балдели при виде молодого бога, паркующегося возле роскошных ворот на чистеньком и опрятном автомобиле, деловито открывающего фургон и с улыбкой передающего заказы ухоженным, стареющим дамам.
Ева не стала исключением. Тоже глаз свой б……й положила на красавчика. Экзотика! Высший сорт! Ему она позволяла заходить в дом. И сама, в несколько фривольном халатике (чего уж грех таить – с разрезами и вырезами в самых интересных местах) выходила к Сергею. Поболтать… А вдруг? Хочется страсти и чуств-с… В журналах об этом пишут, уже не стесняясь – юные любовники повышают тонус и возвращают молодость.
Но тупой Сережа не откликнулся, болван этакий, на призывный язык тела Евы. Реагировал на ее срамные халатики с неизменным удивлением и жалостью на лице. Но зато, когда он случайно столкнулся с Бирутой, возвращавшейся из леса со своей любимой плетеной корзинкой, с простенькой косынкой на белокурой головке, с этими чудными льняными косами, перекинутыми на грудь, с синими глазами, задумчивыми, русалочьими, то пропал. Погиб. Его сразила молния.
- Здрасте! – только и смог произнести он незнакомке.
- Добрый день! – ответила она и улыбнулась.
Открыла калитку и спряталась за высоким каменным забором. Только там отдышалась.
«Вот и принц сказочный пожаловал. Вот и…» - только и смогла подумать она.
***
Роман Бируты и Сережи развивался стремительно. Нет, слово «роман» какое-то приторное на вкус. Архаичное. Это был взрыв. Торнадо. Или цунами. Когда океан выходит из своих границ и накрывает толщей громадных волн беззащитные, картонные на вид, прибрежные города. Подминает под себя и губит без жалости. Так и этих двоих накрыло массой оглушающей, разрушительной, погибельной любви.
Они потеряли всякий стыд. Не соблюдали осторожность. Не замечали косых взглядов, наивно полагая, что среди янтарных сосен никто их не найдет и не помешает. Сосны такие добрые, теплые, ласковые – укроют и защитят. Как же… Когда и кто мог спрятаться в сосновом бору?
Разговоры и разговорчики поползли по поселку. Зашуршали, зашелестели, зашипели вокруг, сдобренные похабным любопытством и завистью. Зависть – бесовское порождение. Зависть от Каина пошла и веками совершенствовалась в своей злобе и изворотливой корысти. Зависть калечила и уничтожала. А женская зависть – самое черное чувство из всех черных чувств.
Еве рассказали о том, что «дочка спуталась с торгашенком с фермы». Что «у них все в полном ажуре». Все видели. Всё видели. В подробностях – такое вытворяют, нахалы, «Греческая смоковница» грустно курит в сторонке!
Ах, как помолодели все эти скучающие бабы! Как заалели, зарделись их ланиты! Как засияли глаза! Обсуждать, осуждать, поливать грязью, втаптывать в эту жидкую грязь, засыпая сверху горами отбросов – сладко! Сами-то чистенькие, да? У самих-то не было такого? Не было. И не будет никогда, как бы не холили и не лелеяли свои морды, поганки. Потому что не способны любить. Похоть – это не любовь. Увы!
Скандал был грандиозный! И Ева, забыв про свое элитное происхождение (на родине Евы уже считалось нормой - кривить нос, едва заслышав русскую речь и отказываться обслуживать русских покупателей, этих грязных скотов и «оккупантов»), с самыми обыкновенными русскими матами (хм) набросилась на Бируту и, подогретая завистью, ревностью, и еще бог знает чем, чуть не убила собственную дочь. Наверное, она и дочь в Бируте уже не видела, а соперницу. Молодую, прекрасную соперницу. Как в сказке о «Семи богатырях».
Бируту срочным порядком погрузили в папину Волгу и увезли в Латвию. Заперли под замок и никуда не выпускали, объяснив, в чем дело, родителям.
- Грязная девка, - шипел дед, узнавший, что их Бирута спуталась с жалким азиатским выродком. На нее ему и глядеть не хотелось. Родные бабушка с дедушкой, как погани какой, как преступнице, раз в день кидали (!!!) в темный подвал кусок хлеба и миску воды! А вот поговорить с девчонкой, поинтересоваться хотя бы, почему ее тошнит и выворачивает наизнанку, не удосужились! А когда дотумкали, было слишком поздно! Бирута была уже на пятом месяце беременности!
Бабка, конечно, нашла бы в Риге врача, с корнями вырвавшего бы из нутра Бируты все, что там у нее созревало. Но… Побоялась, старая гадина! Законы действовали. И действовали безупречно. Бирута могла умереть от такой операции, а со смертями никто не хотел связываться, тем более, цивилизованные врачи цивилизованной (ох ты, сколько же пафоса!) страны.
***
Лаймон, совершенно убитый, возвращался за дочкой. В России произошло столько событий за время отсутствия Бируты, и эти события обескураживали и давили. В августе развалился Союз. Все летело к чертям. На днях явились на завод товарищи в адидасовских костюмах, увешанные золотыми цепями (племя Тумбы-Юмбы, честное слово) и поставили в известность директора: завод больше не принадлежит государству. Ибо государства больше нет! Демократия, бля!
Сережу, виновника беременности Бируты, нашли недалеко от поселка. Его искореженный «каблучок» сгорел целиком, будто специально машину керосином облили. Из автомобиля с трудом выковыряли то, что осталось от парня. Фермерша подозревала конкурентов. Или бандитов, отжимающих бизнес у всех, кого заподозрит в излишнем накоплении бабла. Еще легко отделалась – чужой мальчик пострадал, а не ее семья. Он так искал Бируту, так ждал ее, копил деньги на поездку, готов был пешком убежать в Прибалтику… Клавдия сама, сжалившись, обещала его отправить за невестой в лучшем виде. Только потерпеть надо было немного. Куда она денется? Отправила, блин. Бедный мальчик… Надо что-то решать с этими бандитами… Найти сильного покровителя, что ли?
Умерла Надежда Николаевна. Умерла в одиночестве, в пустой квартире. Без покаяния и прощания. Лаймон постарался похоронить старую женщину по-человечески. На кладбище он был один. Когда закапывали гроб, кинул на гробовую крышку горсть земли и расплакался, как мальчишка…
И вот теперь он едет за своей девочкой. Как ей об этом рассказать? Лаймон то и дело останавливал машину. Курил. И опять плакал, сгорбив некогда прямую спину.
В какой же ужас пришел он, когда увидел Бируту! Безучастная ко всему, худая, как скелет, со страшно и нелепо торчащим животом, с пустым взглядом выцветших глаз, она совершенно ни на что не реагировала. Запертая в палате психоневрологической больницы города Риги, Бирута таяла, как тоненькая церковная свечка. Лаймон схватился за голову и заорал во все легкие. Его «волга», взвизгнув, помчалась в аккуратный поселок, где проживали родители Евы.
Кулаки его сжимались. Щека дергалась, вены на шее вздувались, как у бешеного быка. Он все придумал: сейчас запрет их в том же самом подвале, обольет со всех сторон бензином симпатичный, утопающий в розах, домик. А потом чиркнет спичкой…
Планам его сбыться было не суждено. «Волга», несмотря на грузную свою, довольно устойчивую породу, в этот раз подвела своего хозяина. Ее закрутило, замотало на дороге, и бросило на барьерное ограждение. Толстый железобетонный штырь пробил Лаймону грудную клетку, как жука на иголку насадив. Лаймон погиб на месте.
Рожала Бирута долго, тяжко, без надежды на благополучный исход. Когда акушеры додумались сделать девочке кесарево сечение, было уже слишком поздно. Бирута умерла. Младенец был жив. Но, господи, что это был за ребенок… Изломанный, искалеченный, недоношенный, с изуродованным личиком… Диагноз неутешительный – овощ. Нежизнеспособный. Прямая дорога в интернат, тем более, родственники отказались его забирать. Тем лучше для них – сейчас и здоровые детки – обуза. А этот… Кому он нужен.
***
В середине девяносто второго года в один из интернатов Риги приехала некая дама из России. Она уверяла сотрудников, что родом она из небольшого поселка под Ригой, показала документы и соответствующие разрешения. Дама интересовалась судьбой Алексиса, ребенка, совершенно не подающего никаких надежд. Его просто кормили да меняли под ним пеленки. Малыш долго жить на этом свете не собирался вовсе.
Даме разрешили пройти в бокс. Она наклонилась над кроваткой и вскоре упала в обморок. Было от чего упасть – в пеленках лежал безучастный ко всему уродец. Единственное, что удивляло, поражало и невольно привлекало внимание – удивительные глаза. Их цвет и разрез. Густая небесная синева узких, миндалевидных глаз. Будто и не ребенок это вовсе, а инопланетянен.
Дама, очнувшись, решительно предъявила на него права. Но такие дела просто не решались – нужно было пройти через десятки демократических препон. К чести дамы – она их мужественно прошла, соря деньгами направо и налево. А кто откажется от денег? Латыш – никогда! Раз нужен ей этот калека, разве по-человечески это – препятствовать благородным порывам?
***
Дамой была Ева. Бабушка Алексиса, а по-простому – Лешки. Что-то с ней стряслось в том августе 1991 года. После гибели мужа и дочери она перестала спать. Вообще. Кричала по ночам и бродила по дому, то и дело стучась в дверь детской Артура – проверяла, все ли с ним в порядке.
Потом она внезапно продала квартиру, шикарную дачу, драгоценности – буквально все. И отправилась искать внука. Нашла. Привезла обратно. Артур, увидев маленькое синеглазое чудовище, почему-то заплакал и попросил мать разрешить ему взять мальчика на руки.
- Нельзя. Ему нужно лежать в определенной позе. Его и кормят через зонд…
Но Артур настаивал. И Ева обреченно махнула рукой – ей не выходить этого ребенка. Никогда. Ничем не исправить, не замолить страшный грех. Ее ждет ад. Чего уж теперь.
Однако ад отодвинулся от Евы, отсрочил встречу с ней. Алексис начал оживать. И чудо – оживал он только на руках Артура, избалованного, взбаломошного, честно говоря, противного мальчишки. Но Алексис жил. Шевелился и… улыбался своему здоровому и симпатичному брату.
- Мама, у него глаза нашей Бируты, смотри! – говорил пораженный Артур, - будто Бирута на нас смотрит, мама!
Нет, Алексис, Алешка, как его звал Артур, так и не стал полноценным человеком. Умственная отсталость, масса проблем со здоровьем… Но он ходил, даже бегал, что-то соображал, мыслил, узнавал знакомых людей. Улыбался им. Здоровался. Ел самостоятельно. И даже хобби имел – обожал подметать и отгребать снег с дорожки. Артур ему не успевал лопаты и метлы вручать. Но успевать надо было – Лешка хирел без работы. Вянул и киснул.
На оставшиеся деньги Ева купила маленький домишко на окраине города. Там и жили втроем, пока Артур не заматерел, не стал зарабатывать и ухаживать за матерью и нежно любимым братом.
***
Похоронили Еву здесь, на местном кладбище. В родную землю она ложиться не пожелала. Лешка частенько к ней бегает, рвет по пути цветочки и кладет на могилу. Артур научил.
Он очень хороший мужик получился, этот Артур. У него семья, дети… И Лешку никто не обижает и не бросает на произвол судьбы. Просто Лешка уж больно самостоятельный – целый день чистит Советскую и Спортивную улицы. Безвозмездно наводит порядок. Улыбчивый такой – ему рукой помашешь – он здоровается и машет тебе в ответ. Страшненький, забавный…
А глаза – ангельские: синие, синие, глубокие, чистые. Будто внутри маленького безобразного тела заперли херувима, и он отбывает там свой земной срок, терпеливо, без жалоб и хулы Создателя. Все может быть. Все. Нам, грешным, до поры, до времени знать об этом не дозволено.
Автор: Анна Лебедева