Прикинь, стою я на кухне, в руках — треснувшая кружка с надписью «Лучшему другу-2020», которую Санька когда-то подарил. Кипячу воду, смотрю на пузырьки в чайнике — они взрываются, как его эсэмэски в моём телефоне после того, как он испарился. И тут… звонок в дверь. Обычный четверг, семь вечера, сосед-алкаш обычно в это время уже орет в караоке. Открываю — а там он. Санька. В чёрной куртке, с рюкзаком за плечом, будто вчера ушёл за хлебом, а не пропадал два года. Глаза — как у того чайника: кипяток под крышкой.
— Чё, не узнал? — хрипит, ухмыляется. А я стою, язык к гортани прилип. Ну, знаете, как бывает: столько вопросов накопилось, а выдавливаешь только:
— Чай будешь?
Он сел за стол, локтем смахнул крошки с прошлого ужина. Говорит медленно, словно слова ржавые:
— Я… в Болгарии был.
— В Болгарии? — чуть чайник не уронил. — А эсэмэска «Мама, у меня всё ок» с номера из Воронежа — это твои шутки, да?
Он крутит ложку в стакане, сахар скрипит на дне. Глаза в окно смотрят, будто там ответы висят, как старые футболки на балконе.
— Там… один чел помог. С документами. — Пауза. Вентилятор на холодильнике жужжит, как мой мозг. — А потом понял — нельзя так. Вернуться нельзя, но и там… — Он резко встаёт, стул скрипит. — Ты же не расскажешь?
И тут я взорвался. Ну, как тот чайник, который третий раз за вечер кипятят.
— Ты два года! Два! Твоя мать в дурке от таблеток еле очухалась! Я у ментов по подвалам тебя искал, как дурак! А ты — «не расскажешь»? Да я тебя…
Рукой замахнулся — не бить, нет, просто чтоб воздух разрезать. А он… смеётся. Тихо, как в школе, когда мы с ним из класса на физре сбегали.
— Помнишь, как в девятом у Галкина журнал украли? — вдруг выдаёт. — Ты тогда сказал: «Главное — чтоб не скучно было».
Осекся. Стою, кулак разжимаю. Галкин, елки-палки, старик-историк, который орал как резаный, а мы журнал в кастрюле с борщом утопили. Санька достаёт из рюкзака конверт потрёпанный:
— Передашь мамке? Там… письмо. И денег немного. Скажешь — от анонима.
Дальше — как в замедленной съёмке. Он пьёт чай, оставляя на дне гущу. Говорит про болгарские горы, где «тишина звенит, как стекло», про старуху-гадалку, которая карты Таро ему разложила. Смеётся, что там даже ворона каркает с акцентом. А потом — щелчок замка, скрип двери и… тишина. На столе — конверт с пятном от чая и болгарские монеты в 2 000 лева.
Через месяц его мать впервые за два года позвонила: «Сынок, мне тут аноним письмо прислал… Как думаешь, это Сашенька?». А я смотрю на ту монету — орёл с двумя головами, как мы с ним в детстве: в разные стороны смотрим, а шеи из одного туловища растут.
И знаешь, что обиднее всего? Что я так и не спросил, зачем он приходил. Может, хотел, чтобы остановил. Или чтобы чайник выключил — а то вода вся выкипела, свистит, как сумасшедший. Как я тогда.