Всё началось с дурацкой идеи. Сижу как-то вечером, чай пью, а по телевизору старый фильм про Париж, Эйфелеву башню и круассаны. Думаю: а почему бы не выучить французский? Звучит красиво, да и в резюме лишней строчкой можно блеснуть. На следующий день скачал учебник, установил приложения, даже берёзку в тетрадке нарисовал для вдохновения.
Первые недели прошли отлично. Я как маньяк: «Bonjour!», «Comment ça va?», целыми днями бормочу. Соседи, наверное, думали, что я сектант — хожу по квартире, руками машу, с акцентом бормочу. Даже в магазин со словарём ходил: «Подайте, граждане, une baguette, а то без вашего хлеба помираю!». Продавщица Марина Ивановна глаза таращила, но хлеб давала. Видимо, жалела.
А потом… Потом началась эта ерунда с глаголами. Ну вы знаете, эти être и avoir, спряжения, которые мозг выворачивают, как носки после стирки. Я сижу, пытаюсь понять, почему «я есть» — это je suis, но «я был» уже j’étais. И зачем им три времени прошедшего, если можно просто сказать: «Было, и хватит»? Тем не менее упорствовал. Даже сны начали сниться на ломаном французском: будто я Наполеон, но вместо армии — толпа глаголов, которые требуют спряжения.
Кстати, о снах. Тут-то всё и пошло наперекосяк. Я так втянулся, что даже думать начал на смеси русского и французского. Иду по улице, вижу кота — и мысль: «Regarde, un chat… Il est très… très… Блин, как будет „пушистый“?». Друзья перестали понимать: «Ты чё, Паш, опять про свой fromage заводишь?». А я и правда завёлся. Купил берет, начал слушать шансон вместо рока, даже вино красное полюбил, хотя раньше пиво с воблой желал.
И вот однажды, стоя перед зеркалом, я поймал себя на мысли, что пытаюсь объяснить своему отражению, почему «любовь» во французском женского рода, а «солнце» — мужского. И тут как бабахнет: а я-то кто? Раньше был Павел, сантехник с пятого этажа, любитель футбола и шашлыков. А теперь — какой-то «месье Поль», который цитирует Бодлера в перерывах между ремонтом труб.
Стоп, подумал я. А где вообще я? Тот, который смеялся над анекдотами про французов и считал, что устрицы — это слизняки за деньги. Тот, который знал, как за пять минут починить кран, но не мог отличить Моне от Мане. Я полез в старые фотоальбомы, достал гитару, которую годами не трогал, позвал друзей на рыбалку. А они: «Ты чего, Паш, опять на французский тянет?». И тут меня осенило: да я же сам себя подменил!
В общем, бросил я это дело. Не сразу, конечно. Сначала пытался найти баланс: учил глаголы, но по утрам слушал «Кино», а по вечерам смотрел «Бригаду» вместо Трюффо. Постепенно «месье Поль» стал походить на того Павла, который когда-то знал цену простым вещам: как собрать смеситель, как пожарить картошку так, чтобы пальчики оближешь, и как смеяться до слёз над глупостями.
Теперь французский у меня где-то там, на задворках памяти. Иногда в баре услышу «Je t’aime» — и улыбнусь. Но берет продал. Вернулся к пиву. И знаете что? Когда перестаёшь играть в чужие роли, оказывается, себя терять не обязательно. Достаточно просто иногда позволять дурацким идеям быть… но не становиться ими.
А Эйфелеву башню всё равно мечтаю увидеть. Только теперь — с воблой в кармане и словарём, где первая запись: «S’il vous plaît, où est la bibliothèque?» — вдруг пригодится.