С конца XV века и на протяжении всего XVI столетия Европа находилась в состоянии постоянных войн. Выживание государств в таких условиях зависело от способности суверенов реформировать свои армию и сами феодальные отношения.
Одной из стратегий адаптации стало активное привлечение наёмников. Одновременно, главная сила феодального войска — рыцарство — переживала противоречивую эпоху: это было время расцвета рыцарской культуры и одновременно упадка их военного значения.
Средневековый рыцарь был не просто тяжеловооруженным всадником. Рыцарство не передавалось по наследству. Аристократическое происхождение не гарантировали рыцарского звания — оно присваивалось за личные заслуги. Тем самым рыцарство было обособленной корпорацией.
Идеология и культура рыцарства формировались постепенно. Хотя принято считать эпоху Крестовых походов «золотым веком» рыцарства — прежде всего из-за массового участия рыцарей и расцвета орденов — на деле тогда они не отличались особыми моральными качествами. Не зря связывают начало крестовых походов, в том числе, с желанием феодалов избавиться от младших сыновей, лишённых права наследования и часто предававшихся грабежам.
Вероломство, убийство пленных и безоружных, нарушение клятв были обычным явлением в ту эпоху. Лишь с конца XIV — начала XV века, параллельно с популяризацией рыцарского романа, начался процесс романтизации рыцарства, как попытка военного дворянства укрепить свой дух и идеологию, обращаясь к идеализированным образам прошлого.
Французский рыцарь XVI века Пьер Баярд, ставший символом чести и доблести, сражался под знамёнами Франциска I, олицетворяя идеалы рыцарства своего времени. Романтические историки XIX века восторженно описывали его подвиги, часто проводя параллели с легендарным военачальником Столетней войны Дюгекленом. Оба они сочетали в себе не только храбрость и боевое мастерство, но и доброту, сострадание и великодушие. Далёкие от гордыни и зависти, они строго относились к себе, но были снисходительны к другим. Даже в самых жестоких сражениях они проявляли человечность, щадя врагов и сожалели, если поединок завершался смертью противника.
Однако примечательно, что и Дюгеклен, и Баярд совершали свои подвиги в кампаниях, завершившихся полным разгромом французской рыцарской кавалерии. То же можно сказать и о знаменитой «Битве Тридцати» во время Столетней войны — событии, больше напоминавшем турнир. Французы и бретонцы одержали верх над группой английских, немецких и бретонских рыцарей, но сражение не имело стратегического значения и не повлияло на исход конфликта. Тем не менее, очевидцы передавали рассказы о нём из поколения в поколение, прославляя мужество соотечественников. Забавно, ведь бретонцы участвовали в бою по обе стороны баррикад...
Во всех этих случаях проявляется своеобразная логика компенсации: поражения армий и королей воспринимались менее болезненно, если их можно было сопроводить историями о личной доблести рыцарей. Рассказы обрастали всё новыми деталями, усиливая пропагандистский эффект и помогая рыцарям справляться с культурным стрессом конца XIV — начала XV века.
Кризис рыцарства как социальной, военной и политической силы вызвал мощный всплеск мифотворчества: чем меньше значимость рыцаря в бою, тем выше моральные требования к нему.
Этот процесс предшествовал даже серьёзным изменениям в вооружении. Длинный лук и арбалет вызывали возмущение у «воинов чести», предпочитавших открытый бой, но тяжёлая кавалерия ещё долго сохраняла свою роль на полях сражений. Гораздо опасней для рыцарства оказалась тенденция к созданию регулярных армий, таких как ордонансные роты Карла VII. По сути, ничем не отличавшиеся от рыцарей, они формировались за счёт городского населения и подрывали сословные привилегии рыцарства.
По мере того как феодальное ополчение сменялось регулярными армиями, сам принцип рыцарской службы как проявления вассальной преданности терял смысл, даже если вооружение оставалось прежним.