Я толкнула дверь и замерла на пороге. Что-то было не так. В воздухе витал чужой парфюм – сладковатый, с нотками ванили. Так пахло от Ольги, когда она приходила в гости. Но сегодня я не ждала гостей.
Сумка выскользнула из рук, глухо ударившись о пол. На месте старого комода зияла пустота. Тёмное пятно на обоях выдавало, как долго он здесь стоял – почти двадцать лет. Я помнила каждую его царапинку, каждый скрип ящиков. В нём хранились письма свекрови, старые фотографии, первые рисунки наших детей...
– Андрей? – мой голос дрогнул. – Ты дома?
Из кухни донеслось какое-то движение. Я медленно шла по коридору, замечая новые странности. Пропала ваза с искусственными цветами – подарок свекрови на новоселье. Исчезли фотографии в рамках со стены. В спальне... я прижала ладонь ко рту. Кровать стояла у противоположной стены, а трюмо, которое я так любила, исчезло.
– А, Наташа! – голос Ольги звучал непринуждённо. – Ты уже вернулась?
Она сидела за кухонным столом, потягивая чай из моей любимой чашки. Андрей устроился напротив, опустив глаза в телефон.
– Ольга, – я старалась говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало. – А где наш комод?
– Этот старый хлам? – она махнула рукой. – Выбросила. Представляешь, соседка с третьего этажа говорит, что видела в нём жучков! Нельзя такое дома держать.
Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.
– А вещи мамы? Фотографии? Её ваза?
– Да что ты так переживаешь? – Ольга поставила чашку на стол. – Вазу я Марье Степановне отдала, она давно на неё заглядывалась. А фотографии... ну зачем столько пыльных рамок? Я их сложила в коробку, потом разберёшь.
– Андрей, – я повернулась к мужу. – Ты позволил ей это сделать?
Он пожал плечами, всё ещё не поднимая глаз:
– Ну, Оля хотела как лучше... Не стоит ссориться из-за старых вещей.
Внутри что-то оборвалось. Двадцать лет брака, а он даже не спросил моего мнения. Не защитил наш дом, нашу память.
– Знаешь, Наташа, – Ольга встала, разглаживая складки на юбке, – тебе пора научиться принимать перемены. В конце концов, – она обвела рукой кухню, – этот дом больше Андрея, чем твой. Мама всегда это говорила.
Я смотрела на неё и видела, как за маской уверенности прячется что-то ещё – какая-то глубокая, застарелая боль. Но сейчас мне было не до её чувств. В висках стучало, к горлу подкатывала тошнота.
В этот момент я поняла: либо я остановлю это сейчас, либо потеряю не только вещи, но и своё место в этом доме. В своей семье.
Ольга прошлась по комнате, цокая каблуками. Её присутствие заполняло пространство, как удушливый запах слишком сладких духов. Она остановилась у окна, придирчиво разглядывая мои любимые фиалки на подоконнике.
– Боже, Наташа, ну что за больничная обстановка? – она поморщилась, проводя пальцем по листьям. – Эти цветочки... прямо дом престарелых какой-то. Знаешь, я видела в "Икее" отличные искусственные растения. Современные, стильные.
Я молча собирала чашки со стола. Руки дрожали, и фарфор предательски звенел.
– И вообще, – продолжала Ольга, открывая шкафчики на кухне один за другим, – ты бы хоть порядок нормальный навела! Сколько этой старой посуды... О, смотри! – она достала фарфоровый молочник. – Это же мамин! Я его сразу узнала.
– Положи на место, – мой голос звучал глухо.
– Да ладно тебе, – она покрутила молочник в руках. – Он всё равно без пары, соусник разбился ещё при маме. Я его Ирке отдам, с пятого этажа. Она коллекционирует такие штуки.
Андрей кашлянул:
– Оль, может не надо...
– Андрюша, ну что ты как маленький? – она со звоном поставила молочник на стол. – Я же о вас забочусь! Вам нужен современный, стильный интерьер. А то как будто в прошлом веке застряли.
Я смотрела на мужа, но он снова отвёл глаза. Всегда так – чуть что, прячется за газетой, телефоном, телевизором. Лишь бы не принимать решений, не вставать ни на чью сторону.
– Знаешь что? – Ольга уперла руки в боки. – Давай я на выходных приеду с ребятами. Они недорого берут за вывоз мебели. Выкинем этот древний сервант...
Что-то оборвалось внутри. Перед глазами встала картина: мама Андрея, ещё здоровая, расставляет в серванте свой любимый сервиз. "Это вам, дети. Берегите его..." Она так радовалась, когда мы собирались за большим столом, пили чай из этих чашек...
– И эти коврики советские давно пора убрать, – Ольга не унималась. – Вообще, этот дом требует капитального обновления. Андрюша, ты же понимаешь...
– Хватит.
Моё слово упало как камень. Ольга осеклась на полуслове.
– Хватит, – повторила я громче. – Андрей, я не позволю твоей сестре распоряжаться моими вещами!
– Твоими? – Ольга издала короткий смешок. – Милая моя, этот дом достался Андрею от родителей. Если уж на то пошло...
– Ольга, – я чувствовала, как внутри поднимается волна – тёмная, горячая, неудержимая. – Это наш дом. Мой и Андрея. Мы здесь растим детей. Я здесь провела двадцать лет своей жизни. Каждая вещь... – голос предательски дрогнул, – каждая вещь здесь хранит наши воспоминания.
– Ой, только не надо этой сентиментальности! – она картинно закатила глаза. – Вы живёте как в музее! Андрюша, скажи ей...
Но Андрей молчал, ссутулившись над столом. Его молчание было красноречивее любых слов. Я посмотрела на него – такого знакомого и одновременно чужого в эту минуту – и поняла: дело не в вещах. Дело в границах, которые его сестра переходила снова и снова. А он позволял.
Я смотрела на фотографию, которую Ольга небрежно бросила в коробку. На ней мы все вместе – ещё молодые, счастливые. Свекровь в центре, обнимает нас с Ольгой. Андрей улыбается, такой похожий на мать... Тогда мы были настоящей семьёй.
Что-то екнуло в груди. Двадцать лет... Двадцать лет я старалась быть хорошей женой, невесткой, золовкой. А сейчас стою на своей кухне и чувствую себя чужой.
И вдруг меня осенило.
– Знаешь, Оля, – я подняла глаза на золовку, – дело ведь не в вещах, правда?
Она застыла с чашкой в руках:
– Что ты имеешь в виду?
– Ты не вещи убираешь. – Слова полились сами собой, как будто кто-то другой говорил моими губами. – Ты пытаешься вернуть прошлое. Время, когда мама была жива, когда вы с Андреем жили здесь вдвоём...
Ольга побледнела. Чашка в её руках задрожала, и несколько капель чая упали на скатерть.
– Что за чушь ты несёшь? – её голос звучал неестественно высоко. – Я просто хочу помочь вам...
– Ты боишься, – я продолжала мягко, но твёрдо. – Боишься остаться одна. После развода прошло уже пять лет, а ты всё не можешь...
– Замолчи! – она резко поставила чашку, расплескав остатки чая. – Ты ничего не понимаешь! Думаешь, тебе всё можно, потому что ты... потому что Андрей...
Она осеклась, но я уже поняла. Все эти годы она завидовала. Завидовала тому, что у меня есть то, что не сложилось у неё – крепкая семья, дом, любящий муж.
– Оленька, – я шагнула к ней, но она отшатнулась.
– Не смей меня жалеть! – её глаза наполнились слезами. – Ты... ты всё у меня забрала! Этот дом, брата... Даже мамины вещи теперь твои!
– Оля, – голос Андрея прозвучал неожиданно твёрдо. Он встал из-за стола, расправив плечи. – Хватит.
Мы обе повернулись к нему. Я не помнила, когда в последний раз слышала такие стальные нотки в его голосе.
– Наташа права, – он подошёл ко мне, взял за руку. – Мы семья. Я люблю тебя, ты моя сестра. Но я больше не позволю тебе вмешиваться в нашу жизнь.
Ольга смотрела на наши соединённые руки. По её щеке скатилась слеза, оставив тёмную дорожку туши.
– Я... я просто хотела... – она запнулась, отвела взгляд. – Мне казалось, если убрать все эти старые вещи, станет легче. Как будто можно начать заново...
– Нельзя начать заново, стирая прошлое, – я говорила тихо, но каждое слово звенело в пронзительной тишине кухни. – Мама всегда будет с нами – в этих вещах, в наших воспоминаниях. Но ты должна жить своей жизнью, Оля. Создавать свой дом, свои воспоминания.
Она стояла, обхватив себя руками, такая маленькая и потерянная. Совсем не похожая на ту уверенную женщину, которая ещё полчаса назад командовала в моём доме. В утреннем свете, пробивающемся сквозь занавески, были отчётливо видны морщинки вокруг её глаз, седые нити в тёмных волосах.
– Я... мне нужно идти, – она схватила сумку, двинулась к выходу. В дверях остановилась, не оборачиваясь: – Прости, Наташа. И ты, Андрюша... прости.
Входная дверь закрылась с тихим щелчком. В доме воцарилась звенящая тишина – такая глубокая, что было слышно тиканье старых часов в гостиной. Тех самых, которые Ольга тоже хотела выбросить.
Я медленно опустилась на стул, чувствуя странную пустоту внутри. Победа? Да, наверное. Но почему же так щемит сердце?
Андрей присел рядом, взял мои руки в свои. Его пальцы были тёплыми и чуть дрожали.
– Прости меня, – он говорил тихо, глядя в глаза. – Я должен был давно это остановить. Просто... знаешь, после смерти мамы Олька как с цепи сорвалась. Всё пыталась что-то изменить, переделать. Сначала в своей квартире, теперь вот...
– У неё внутри такая боль, – я сжала его руку. – Развод, одиночество, потеря мамы... Это слишком много для одного человека.
– Но это не оправдывает...
– Нет, не оправдывает, – я встала, подошла к окну.
За стеклом качались на ветру фиалки – те самые, что Ольга назвала "больничными". Мамины фиалки. Она принесла мне первый отросток, когда я только училась быть хозяйкой в этом доме. "Они неприхотливые, – говорила она, – главное, любить их немножко..."
Я обернулась к мужу:
– Знаешь, что самое странное? Я почти благодарна Ольге.
– Благодарна? – он недоуменно поднял брови.
– Да. Она заставила нас наконец поговорить. По-настоящему. Сколько лет мы жили, как будто в тумане? Ты молчал, я терпела...
Андрей поднялся, подошёл ко мне. Обнял за плечи – крепко, как в молодости.
– Я люблю тебя, – сказал он просто. – И этот дом... он наш, Наташа. Каждая вещь здесь – это часть нашей истории.
Я прижалась к нему, вдыхая родной запах. В окно было видно, как Ольга идёт по дорожке к калитке. Она шла медленно, ссутулившись, такая одинокая в своём модном бежевом пальто. У самой калитки остановилась, достала телефон. Помедлила, глядя на экран. Потом решительно начала что-то набирать.
– Как думаешь, – Андрей тоже смотрел в окно, – она справится?
– Справится, – я улыбнулась. – Знаешь, может быть... может быть, нам стоит позвать её на воскресный обед? Не сейчас, конечно. Когда всё уляжется. Будем пить чай из маминого сервиза, как раньше.
Он поцеловал меня в висок:
– Ты удивительная. После всего, что она наговорила...
– Она моя семья, – я пожала плечами. – Такая же часть нашей жизни, как этот дом, мамины вещи, твоё молчание и моё терпение. Просто... теперь всё будет по-другому.
Мы стояли у окна, обнявшись, и смотрели, как Ольга выходит за калитку. В её походке появилось что-то новое – может быть, понимание, а может, начало пути к себе настоящей. Я вдруг подумала: наверное, мама сейчас улыбается, глядя на нас сверху. На своих повзрослевших, не всегда мудрых, но всё-таки любящих друг друга детей.
За спиной тикали старые часы, отсчитывая новое время – время, когда не нужно больше бояться потерять себя, своё место, свою память. Время, когда можно просто жить и любить.
В коридоре всё ещё пахло Ольгиными духами, но теперь этот запах не казался удушающим. Он становился всё слабее, растворяясь в привычном запахе нашего дома – запахе свежезаваренного чая, маминых фиалок и счастья, которое не зависит от того, современная у тебя мебель или нет.