Предыдущая части:
Ты, мама, не печалься,
Под штормом, подо льдом,
Усталые от счастья, мы в порт родной придем.
Расстегнутая, солона судьба досталась нам,
Раз Северный - то холодно, раз Флот - то по волнам.
(Юрий Визбор)
Значит, дело было так. Ещё до того как наш крейсер Адмирал Сенявин поставили для очередного планового ремонта, я уже полгода как отслужил. Уже и в море я успел побывать, выходили мы туда на кое-какие плановые испытания.
Зима в тот год удалась суровая, бОльшая часть Японского моря замёрзла и покрылась льдом. Поэтому ранней весной, когда наш крейсер вышел в Японское море на плановое задание, и даже уже не стало видно берегов, вокруг него, сколько можно было глазами окинуть, поблёскивало ледяное поле. Незабываемая картина - море, волн нет, вместо воды лёд, обдуваемый морозным ветром, и одинокий корабль, содрогаясь от напряжения, движется по курсу. Я специально вышел на верхнюю палубу посмотреть на то, как крейсер прокладывал себе по льду дорогу.
Крейсер подобно ледоколу, мощным форштевнем (носовой оконечностью корабельного корпуса) взламывал перед собою ледяную корку.
Тут было на что поглядеть, ломаные льдины валились направо и налево, топя друг друга. Они старались убежать от нас и снова ломались, красиво шел крейсер, бойко бежал. Я потом поинтересовался у своего старшины, какова была толщина льда. Для нашего крейсера пустячный был лёд, около 20 сантиметров.
Нормально мы сходили и благополучно вернулись домой в свой залив Стрелок. В этом походе меня посвятили в моряки.
ГОДЫ-старшины открутили от лампочки плафон, налили в него литр морской воды и под крики: «Давай, Журбин! Пей до дна!» смотрели, чтобы я её всю выпил.
Ну, так вот. Встали мы на своё место дислокации к стенке для планового ремонта, и служба продолжилась своим чередом. Разные ремонтные и профилактические работы делали мы. Пришла пора и покраски.
Приходит ко мне старшина – мой командир отделения - и говорит:
- Ну, Журбин, ты напечатал на робе своей номер боевого поста 5-30-11?
- Конечно. Вот он, смотрите. – Отвечаю я и показываю номер на своей матросской форме.
Старшина же со знанием дела разглядывает отсек и продолжает:
- Ну, Журбин, повезло тебе. Меньше, чем полгода прослужил, а уже у тебя своя шхера, в которую зашёл, задраился и сам себе начальник. А я вот два года отслужил, а с самого начала так и до сих пор командую аварийной группой то на шкафуте, то на баке. И место тут у тебя хорошее, начальство почти не заглядывает. А что ему тут делать? Твою механику с шлангами и чопами смотреть что-ли?
Вот после этих слов старшины понял я, что, действительно мне повезло и боевой пост у меня, оказывается хороший. Зашёл, задраился и сиди один – сам себе начальник. И телефон тут же на переборке висит.
- Ну, значит, тогда ты единоличный заведующий этого кормового электропожарного насоса. И раз так, то ты его и будешь красить!
Покрасишь переборки (стенки) с подволоком (потолком). Беги на нос корабля в кандейку (кандейками называли на корабле маленькие и тесные помещения) к боцманам. Возьми у них полведра шаровой краски. Скажешь, что я сказал.
Старшина даёт мне малярную кисть шириной в ладонь, я взял её, схватил ведёрко и побежал, а сам раздумываю о том, как бы мне мимо боцманов проскочить. Уж у них всегда есть чем занять подвернувшегося молодого матроса и что надо продраить.
Но удача не покинула меня. На подходе вижу Радика, знакомого матросика службы СС (служба снабжения). Я ему говорю:
- Радик, вынеси мне полведёрка краски. Я здесь постою, не хочу перед боцманами мелькать.
Он говорит: «Хорошо, Володя. Сделаем», берёт ведёрко, ныряет в дверь кандейки и через минут пять выносит мои полведёрка шаровой краски. А краска эта такого стального цвета, ну как вода в море. Такой краской военные корабли красят. Чтобы их не сразу можно было на воде заметить.
Я взял ведёрко и пошагал через весь корабль на свой пост. Пришёл, осмотрелся, на вонючую ацетоновую краску посмотрел, пару раз кистью по стенке провёл и думаю:
- Да уж. Отсек нормальный, три на два с половиной метра. Если все переборки выкрасить, то запах краски на всю корму стоять будет. Я и сам тут задохнусь, пока красить буду. Ведь я тут в самом низу корабля, почти на четыре метра ниже воды, под тремя палубами сижу, никакого проветривания нет. Подо мной лишь цистерна пустая с корабельным днищем. Если что случится, то мне чтобы выскочить наверх, надо три люка открыть да и пробежать метров двадцать, не считая поворотов. Нет, без вентиляции дело не пойдёт. Надо что-то придумать.
Полез по трапу наверх, люк открыл. Вылез в коридор мокрой провизии, Смотрю, стоит пенёк для рубки мяса,в метр шириной. Иду в конец коридора и открыл ещё один люк. Поднялся на жилую палубу. Потом проконтролировал, чтобы и большой люк (его два матроса с трудом поднимают) на верхнюю палубу был открыт. Оценил получившуюся вентиляцию и решил, что теперь вот можно начать работу, приступать к покраске.
Начал окрашивать переборки, а их у меня 6 стен. Крашу потихоньку, а сам на свой электропожарник поглядываю и думаю:
- Хорошо, что хоть эту махину величиной с токарный станок с двумя станинами и другими составляющими, не заставили красить. Мне и переборок с подволоком хватит.
Я выкрасил уже треть отсека, как начал меня какой-то лёгкий озноб пробирать. После озноба тепло по всему телу пошло, в голове приятность появилась. Я пригрелся, начал негромко напевать: «Если б я был султан и имел трёх жён…», уже и половина отсека покрашена.
Тут заскакивает в люк ко мне старшина. Глаза выпучил, кричит:
- Журбин! Полкорабля краской провоняло. Ты почему тут один сидишь? Немедленно наверх!
Я отвечаю: «Есть», кладу кисть, не торопясь, как в замедленной съёмке, разворачиваюсь и лезу по трапу наверх. Старшина пулей выскакивает вслед за мной, подбадривает: «Давай! Давай! Вперёд иди. Лезь наверх дальше». Я, покачиваясь, лезу через второй люк, через третий. Вот и ют, верхняя палуба. Старшина меня поставил у кормовых шпилей (лебёдки с огромными барабанами для подъёма якорей) и говорит: «Вот тут стой. Дыши!»
Я стою, дышу, смотрю, обозреваю. Корабль стоит у стенки, а у меня всё в голове качается. Присел я на швартовочный барабан и тут началось! Стало меня трясти, колотить, сидеть не могу, прямо падаю с барабана. С полчасика меня потрясло, потом немного получшело, отдышался и пришёл в себя. Угорел я, оказывается, от краски.
А старшина вместо меня (докрашивать же надо кому-то) послал двух матросов. Но сначала туда ко мне поставили вытяжные вентиляционные шланги, затем этим матросам выдали противогазы ИП-46. В противогазах этих можно работать 45-50 минут, не вдыхая наружного воздуха. ИП-46 сами выдают кислород для дыхания. Вот так и докрасился мой кормовой отсек.
Всё обошлось, я отдышался, отсек выкрашен. Но ещё неделю он стоял открытым – проветривался.
Ну, конечно, я потом ещё несколько раз то через три дня, то через пять дней забегал на свой боевой пост и доводил покраску до ума. Покрасил эжектор водоотлива, провёл окантовочку вокруг электропожарного насоса, подровнял плинтус и многое ещё по мелочам делал. Ведь мне на этом посту три года служить, для себя готовил, старался.
Пост у меня стал таким чистеньким и аккуратным, можно сказать, что он стал образцово-показательным. Пришли трюмные посмотреть, оценили, сказав:
- Хорошая шхера у тебя, Володя, получилась.
- Так для себя же шхеру готовил, - ответил я.
Вахта по трюмам и системам
Когда бушуют ураганы
И загорятся маяки,
Опять у моря-океана
Встают герои-моряки.
(баллада)
Уже через три месяца меня начали ставить на особую вахту по трюмам и системам. Вахта эта длилась не четыре часа, а сутки. И вахтенному положено было надевать нарукавную повязку синего цвета с белой полосой в середине – она называлась рцы.
Весь день вахтенный по трюмам и системам должен принимать воду на корабль, а когда во Владивостокском порту нам проводили плановый ремонт и мы стояли в сухом доке, то принимали и пар для потребителей,т.е. на батареи отопления и на камбуз. А также замеряли и контролировали где питьевая вода, а где мытьевая вода. Обо всём этом вахтенный должен был докладывать в ПЭЖ (пост энергетики и живучести).
Для дежурного по трюмам и системам имелся маленький отсек, ниже броневой на второй палубе, размером два на два метра. На столике стоял телефон. Можно во время передышки посидеть за столиком, газетку или журнал почитать. А можно и чаю выпить, ну это когда ночи длинные, с хлебом. У нас на корабле выпекали обалденный хлеб. Ребята с камбуза рассказывали, что корабельный наш хлеб очень понравился за обедом Леониду Ильичу Брежневу, и он даже увез с собой булку хлеба в Москву.
А спать нельзя, в любой момент может начальство зайти с проверкой.
Помню, как-то принимал воду во вторую мытьевую пятидесятитонную цистерну и заходит мой командир Дивизиона Живучести капитан-лейтенант Сургачев и говорит:
- Так, Журбин, надо воду отхлорировать. Приказ старпома.
Я отвечаю: "Есть". И продолжаю говорить, что не знаю норм хлорирования, не знаю сколько хлора сыпать. Сургачёв что-то в голове покрутил, повысчитывал и наказывает. чтобы я сыпал типа 100г на тонну, ну 5кг на цистерну хватит. Кулек мы с ним вместе из газеты свернули, хлорки насыпали, на руке взвесили, вроде как раз, засыпали в мерную линейку цистерны и командир ушел. Я тут же насосом воду провернул.
А утром, в 5 часов утра, побежал в умывальные бачки командирам воду набирать. Захожу к своему капитан-лейтенанту, а он мне говорит:
- Ну, Журбин, держись! - и воду нюхает.
Я побежал к старпому в каюту.
- Разрешите.
Отдаю честь я м-с такой то проверяю подачу воды в умывальники. А командир сидит в тельняшке на коечке.
- Добро, - слышу в ответ.
- Только голому офицеру честь не отдают.
- Есть понял.
И вижу, что и он к воде принюхивается. Постоял и обращаясь ко мне, говорит: - Да вижу, приказ выполнили. Свободен.
Смотрю на время, а уже 6-00. Пора команду умывать. Ииии!!! Тут я огрёб по полной. Матросы и старшины всего корабля вспоминали всех трюмных, этих КОРОЛЕЙ ВОДЫ и ПАРА и ещё чего то! А что они и какими словами вспоминали весь дивизион живучести, то я промолчу.
Ушёл я от них и просидел до 20-00 в своей каморке, на своем вахтенном посту. Зашёл ко мне на пост и мой командир капитан-лейтенант Сургачев, весь какой то смущенный. Он проговорил:"Да, Журбин, ну мы и дали маху. Мне в кают-компании сказали, что грамм 500 хватило бы". И пошел восвояси по своим делам.
- Надо было командиру предложить экипаж мыть, вот там бы повеселились!
Вертолёт
Корабль мой упрямо качает
Крутая морская волна,
Поднимет и снова бросает
В кипящую бездну она.
(песня «Прощайте, скалистые горы»
Музыка: Е. Жарковского. Слова: Н. Букина)
Это было в начале моей службы. Зима уже закончилась, шла весна 1977 года. Наш крейсер отдал швартовы и пошёл в Японское море отрабатывать боевые задачи.
Если на берегу служба идёт так себе, туда-сюда, то в море она гораздо интереснее и напряжённее, боевая служба на море по часам идёт. Командиры, старшины, матросы - все исполняют свои обязанности серьёзно, не отвлекаясь на береговые службы. По утрам на поднятие Военно Морского флага уже не выстраивают команду, его дежурные по кораблю поднимают.
А я с Сашкой тогда совсем ещё молодыми матросами были, корабль доучивали. Поэтому старшины нас туда-сюда как бобиков, как собак нерезаных гоняли – надо всё знать и уметь, в море всякое может быть. Мы и приборки делаем, и бачкуем, и вахты свои стоим. Нас от них никто не освобождает.
Поболтался наш крейсер на море с недельку. Как-то вечером мы с Сашкой присели в кубрике на коечке чайку попить, сидим грустные, замотанные, сил совсем нет. Сашку ещё и морская болезнь треплет, а мне в море нормально было. Лишь одного хотим – выспаться.
Тут подходят к нам наши два старшины Шиянов и Муравьёв. Встали подле нас.
- Чего это вы такие заморенные, грустные, салаги наши? – ласково так спрашивает нас Шиянов. Потом внимательно на Сашку посмотрел и говорит ему, - А глаза у тебя чего такие жёлтые?
- И вправду жёлтые. – внимательно смотрит на Сашку и Муравьёв. Подумал и говорит Сашке: «А у тебя часом не желтуха? Сходи-ка в медотсек к лейтенанту-медику. Пускай он на твои глаза поглядит».
Сашка встал и пошёл. Его тут же госпитализировали в инфекционное отделение, действительно у него оказалась желтуха. Больше я его на крейсере не видел.
Теперь старшины на меня смотрят. Шиянов спрашивает: «А ты чего такой вялый?» Потом лоб мой потрогал и говорит: «Да ты весь горишь! Отправляйся тоже в медотсек. Пусть тебе температуру смерят».
Ну, попёрся я в медотсек. Офицер-медик, молоденький лейтенант, меня там встретил.
- Ну-ка, давай-ка градусник ставь, температуру твою измерим.
Поставил я градусник, через пять минут отдаю его назад, а на нём температура под сорок градусов. Офицер посмотрел и говорит:
- С такой температурой я тебя в кубрик отпустить не могу. Будто мне ещё заразы всякой на корабле не хватает.
Дал офицер мне пару каких-то пилюль и говорит.
-Давай располагайся здесь, отдыхай. А мои два матроса-санитара за тобой смотреть будут.
Я завалился на медицинскую коечку и мгновенно заснул. Выспался распрекрасно! В шесть утра по кораблю подъём, зарядочка. Меня же всё это не касается – я больной, меня сейчас ничего не должно волновать, даже тревога. Конечно, если боевая тревога, то да! При боевой тревоге воевать на корабле всем надо и здоровым и больным.
Я, можно сказать, лежу и кайфую: еду приносят; книжки раздают; кроме меня в медотсеке ещё трое матросов – поговорить есть с кем!
Обход начался. Офицер-медик всем градусники роздал, чтобы температуру померили. Ходит от больного к больному, назначения делает, диагнозы ставит, истории болезни оформляет. Всё как в настоящей больнице. Ко мне подходит, градусник смотрит, а у меня температура нормальная!
- Как же так? Вчера было под сорок, а сегодня ты здоров! - офицер улыбается, на меня поглядывает. Видит, что я забеспокоился и говорит успокаивающе, - Ничего, ничего – это бывает от волнения, от больших нагрузок. Полежи вот у нас, отдохни, и всё у тебя нормализуется. Хорошим матросом станешь.
В карте моей медицинскую историю болезни состряпал и ушёл. А ко мне тут же его санитары приходят.
- Слушай, Журбин, раз у тебя не совсем смертельное заболевание, то нам немного помогать будешь. Пыль вон там протрёшь, а когда надо, да и палубу протянешь.
- Ну прям как и везде!- подумал я.
Я быстренько всё сделал, снова на коечке лежу, картинки в медицинских журналах рассматриваю, кое-что и почитываю. К вечеру два вертолёта К25 к нам прилетели. Я иллюминатор в медотсеке открыл, голову высунул и любуюсь на океан, на летающие вертолёты.
Вертолётам этим предстояло отрабатывать взлёт-посадку над идущим кораблём. Это было так: вертолёт делал круг, затем садился на корму, но лишь его колёса касались палубы, как он снова уходил на взлёт.
Погода чудесная, вертолёты друг за другом красиво летают, всё так интересно.
И вдруг! Вижу я как один вертолёт залетает на корму, а второй внезапно падает в океан. Первый тут же взлетает и зависает над местом падения второго.
Я от неожиданности обомлел, вскрикнул. Другие больные в иллюминаторы кинулись смотреть. Понимаем мы, что-то серьёзное случилось. А уже воет вовсю боевая тревога. Все забегали, корабль отработал винтами назад, развернулся, описал по морю большую дугу и пошёл к месту падения, над которым так и продолжал висеть первый вертолёт. С крейсера опустили якоря, начали спускать грузовой баркас и шлюпки.
Вот так прошёл час, стемнело. Корабль стоит на якорях, прожекторы по морю светят. Подходит баркас и привозит аварийный буёк. Капитан раскричался в негодовании.
- Вы, с…, что наделали? Этот буй вертолёт скинул, место падения вам-дуракам обозначил! Вернуть буй на место!
Баркас развернулся и пошёл назад в море.
Всю ночь и весь следующий день искали людей с упавшего в море вертолёта, никого не нашли. В конце дня развернулись и пошли назад в свою бухту Стрелок.
Я как больной продолжаю лежать в медотсеке, ни на какие работы не хожу. Офицер-медик каждый день приходит, мне температуру измеряет. Каждый раз говорит:
- Ну, Володя, полежи-полежи. Отдохнёшь, зато после служба хорошо пойдёт. Хорошим матросом будешь. А пока больной, значит, больной.– и уходит.
Когда корабль пришёл домой и встал кормой к стенке, пришла машина с медикаментами. Офицер зашёл и говорит нам:
- Ну, товарищи матросы, больные. Надо нашим санитарам помочь медикаменты на корабль перенести.
Все пошли и я тоже. Там, на пирсе ГАЗик стоял. Начали мы его выгружать. По паре ходок с грузом сделали, полмашины уже разгрузили, и тут мне достаётся большой ящик в кубометр величиной, но лёгкий, видимо с растребушённой ватой, потому что мягкий был. Положили мне его на плечи и я понёс.
Поднимаюсь я с ним по трапу на корабль, а тут весь наш ДЖ(дивизион живучести) стоит, для чего-то их построили. Все на меня смотрят, разве что пальцами не показывают, а старшина Шиянов громко во весь голос говорит:
- Ну, ни хрена себе, какие ящики Журбин носит! Как службу в трюме нести, то больной, а как такие ящики носить, то здоровый!
Перенесли мы медикаменты, лейтенант подходит ко мне и говорит:
- Володя, у нас ревизия будет, проверки будут. Я тебя выписываю. Ты уже отдохнул, нормально служба пойдёт.
Я спасибо сказал и пошёл в свой ДЖ. А когда шёл в свой кубрик, то видел как от нашей стенки отходило судно-кран. Судно это было с магнитным улавителем металлических частиц и с военными водолазами. Ребята сказали мне, что оно пошло упавший вертолёт поднимать.
Через пару дней судно вернулось, а на его палубе лежал остов помятого, поднятого из воды, вертолёта. И слух пронёсся, что в вертолёте этом погибли трое: пилот, майор - он же командир эскадрильи, и два подполковника морской авиации. Они не сумели выбраться из зажатой давлением кабины, там их и нашли. И погибли они все в праздничный женский день – восьмого марта. Да уж.
Рассказывали, что подняли вертолёт с небольшой глубины в 95 метров. Водолазам военным разрешают опускаться на глубину до 100 метров, а тут 95 метров. Они тросами зацепили затонувший вертолёт и краном подняли.
Вот какие случаи бывают и в мирное время.
Конечно, о случае этом нигде не писали и не говорили. Если бы я не заболел, то и сам не был свидетелем вот такого случая.
Продолжение:
Предыдущая часть: