Предыдущая часть:
Революционный держите шаг!
Неугомонный не дремлет враг!
А.А.Блок
Серьёзной машиной был наш крейсер управления Тихоокеанским Флотом проекта 68 бис У-2, на котором я служил.
В походы(боевые службы) он ходил не так часто как другие корабли. Он был, можно так сказать, экспериментальной коробкой для испытаний всяческих военных новейших новшеств вооружения и систем, которые предназначались для флота.
Только что-то новенькое наш ВПК (военно-промышленный комплекс) придумывал, тут же это новейшее вооружение сюда привозили, ставили на крейсер и потом он с этим вооружением выходил в море для испытаний, будто на испытательный полигон.
Конечно, военное оборудование испытывалось и на других кораблях, и на подводных лодках, и на самолётах и вертолётах в учениях, которые проходили далеко в океане, но сначала испытания проводились на нашем крейсере, флагмане тихоокеанского флота.
Испытывалось различное новое вооружение: системы залпового огня; шестиствольные зенитные пушки; навигационное и гидролокационное оборудование;
гидроподводную голосовую связь; связь в воздухе со всеми опознавательными знаками «свой-чужой»; космическая связь тоже была в разработке нашего корабля и прочие и прочие.
Во время испытаний делались всякие там отметки с замечаниями, после чего всё это новейшее вооружение устанавливалось на более современных кораблях, которые выполняли боевую службу. А оборудование, установленное к нам, так и оставалось на крейсере, который таким образом обрастал всеми последними новшествами нашего отечественного ВПК.
Естественно, когда мы выходили в море на непродолжительное время – дня на три или недельку, на нашем корабле располагался штаб флота с проверяющими из Москвы генералами, хотя тут и своих адмиралов хватало. Также были здесь и заводские рабочие, устанавливающие и отлаживающие своё оборудование.
Куда ни крути – флагманом Тихоокеанского Флота был наш крейсер.
Для обеспечения службы безопасности на корабле постоянно находился, как мы его между собой называли, местный чекист. На самом деле это был лейтенант из особого отдела КГБ - особист.
У особиста была по левому борту на шкафуте своя личная каюта на одного человека, причём в таком месте, где очень мало людей ходит. Дверь в его каюту всегда была открыта. И когда приходилось мимо неё пробегать виделось что наш чекист всегда находится на своём посту и всегда смотрит в свою открытую дверь на того кто проходит мимо. А если дверь была заперта, то мы все понимали что наш чекист где-то по кораблю ходит.
Сам я не раз видел как особист проходит через наш кубрик и что при его появлении мгновенно затихали все разговоры. Шёл он кошачьей походкой, очень тихо, появлялся незаметно: то сбоку, то за спиной. Взгляд у него был острым, пронзительным, колючим, ну прям как у нашего главнокомандующего! Наверно за одной партой сидели в училище. Встречаясь с его глазами, матросы сразу затихали и съёживались. А некоторые матросы рассказывали, что его взгляд будто рентгеном пронизывал всё нутро, проникая до самых кишок.
Я прослужил на корабле уже 3-4 месяца. Вернулись мы с Японского моря после каких-то там ходовых испытаний и встали кормой к стенке, то есть крейсер пришвартовался к пирсу и начались обычные в таких случаях профилактические работы.
Мне дали указание отремонтировать клинкет – это большой водопроводный кран. Я взял сумку с инструментами и полез в котельное отделение произвести ремонт. Ремонтирую себе потихонечку, перебираю инструмент, ковыряюсь в поисках то того, то другого и неожиданно для себя нашёл опасную бритву. Взял её в руки, осмотрел - была она очень старой и замызганной. Понял, что матросы ею резали прокладки для клапанов, шланги кромсали.
Сразу вспомнился отец. Он с фронта принёс привычку бриться вот такою же опасной бритвой. Но у него она была складная и в чехольчике , даже была очень острой и блестела. В руки нам детям её никогда брать не позволялась. Да мы и не брали, знали, что она острее ножа у него была.
А эта бритва… О! какое хорошее добро! - подумал я и провёл по лезвию пальцем – бритва была тупее тупого чего-либо находящегося. Ну, завернул бритву в ветошь (тряпку) – никакого чехольчика у неё не было, и понёс с собой в кубрик. Там положил её в свой вещевой рундук под парадную форму. Думаю сам себе:
- Надо придумать этой опасной бритве предназначение…
А сам пошёл дальше служить. Служу, а сам всё о бритве думаю:
- Что ж мне с нею делать-то?
Служба идёт своим порядком. А в голове мысли о том, как отец по воскресеньям пристёгивал свой армейский ремень к ручке двери и правил её на том ремне. Так в раздумьях три дня прошло. Наконец, придумал я. Сам с собою разговор веду:
- Буду и я теперь, как и мой батя, бриться этой бритвой.
- Почему ею?
- Да потому! Что ту бритву электрическую с плавающими лезвиями , которую я с гражданки привёз, у меня многие просят побриться.
Один Витька Белуданов с его цыганским синим подбородком который два раза в день брить надо , десятерых стоит.
Мне, конечно, не жалко, но бритва моя за эти 3-4 месяца подсела, плохо выбривать стала, дёргает. В общем, в негодность пришла.
- Если же взять станок с лезвиями «Восток» или «Нева» или ещё какие, то лезвия через пару побритий тоже садились,
- Надо мне как-то выходить из создавшегося положения. Надо на отца-фронтовика равняться, с него пример брать.
Вот так за несколько дней службы и рассуждений сам с собою надумал я найденную бритву привести в надлежащее состояние.
В свободное от вахт время уселся я в кубрике, достал из настенного шкафчика на переборке камушек, которым ножи правили и начал бритву доводить до нормального острого состояния.
Матросы, увидев такое, начали от меня шорохаться, сторонкой обходить, опасаются, значит. Старшины тоже разбежались от меня подальше. ХМ! - посмеиваюсь я над ними.
Но потом поразмыслил и, чтобы не пугать людей, ушёл в корабельный душ – он тоже моё заведование. Сам думаю:
- Посижу тут тихонько один и все дела с бритвой доделаю.
Уже и большим камушком точил и более мелким маленьким камушком точил бритву, а всё не получается у меня довести её до ума. Пробую её – она всё режет! Хлеб режет! Бумагу режет! А волоски никак резать не хочет.
Тут в душевую ко мне заходят друзья-матросы сибиряк Юра Комлев с якутом Иваном Софьянниковым. Поглядели на мои мучения и говорят:
- Нормальную, Володя, ты вещь придумал. Только бати наши на кожаном ремне правили бритвы свои.
Вот тут-то и я вспомнил своего отца, как он на ремне бритву правил. Решил тоже на ремне доводить до ума бритвенное лезвие.
Уже пару дней между вахтами вожу лезвием по ремню, а она всё не направляется. Я уже давно устал, хотелось всё это дело бросить, одно лишь упрямство меня держало.
Тут снова заходят друзья-матросы меня проведать. Спрашивают:
- Ну, Володя? Не получается? Так ты пасту ГОИ, которой мы бляхи драим, насыпь на ремень – она тебе всё отшлифует. (Аббревиатура ГОИ – это государственный оптический институт. Паста ГОИ бывает разных цветов: от зеленого до светлозелёной; от розового до светлорозовой; а ещё и белой паста ГОИ бывает).
Так я и сделал. Намазал ремень пастой ГОИ и с нею продолжил править бритву. А сам время от времени у себя на руке пробую остроту, срезаю маленькие волоски на руке. Поэтому, пока я бритву правил, то всё своё предплечье долыса себе выбрил.
В эти дни как я в корабельном душе находился ко мне несколько раз наш особист заходил, разговоры со мной заводил. Когда впервые он сюда зашёл, то я сразу понял зачем он пришёл, я же холодное оружие в руке держу, оттачиваю. Мысль тогда в голове мелькнула:
- Сам меня нашел? Или сдал кто?
Особист же спокойно берёт баночку(лавочку) и садится напротив. Сам пронзительно на меня смотрит. Я на это ноль внимания, продолжаю бритву править. Он начинает мне вопросы задавать.
- А зачем это?
- А для чего?
Я потихоньку отвечаю. Он дальше продолжает задавать свои каверзные вопросы.
- А кого ты хочешь зарезать?
- А куда применять будешь?
- Бриться ею хочу. - отвечаю я - С бритьём у нас туго, поэтому хочу ею бриться.
Он далее вопросы задаёт и чувствую я, что особист куда-то клонит, к какой-то государственной измене меня подводит. Спрашивает и спрашивает почему я тут нахожусь и что здесь делаю? К чему готовлюсь?
Думаю я, что если дураком прикинусь – он сразу поймёт, поэтому решил прикинуться просто бревном. Тупо отвечаю:
- Да, бритва. Вот у меня отец брился такой, и я хочу такой же бриться.
Начал чекист каждый день приходить, когда у меня вахты не было. Знал где я нахожусь и что я делаю. Продолжал меня своими вопросами выводить на разговор.
- Что я делаю? Где я хочу её применять?
А я опять и опять ему отвечал:
- Да, это опасная бритва. Вот отец мой такой бритвой брился, и я хочу как он бриться тоже опасной бритвой.
В общем, три дня ходил он ко мне, расколоть пытался, потом перестал, отстал от меня.
А я уже начал пробовать бриться. Естественно, никто меня такой бритвой бриться не учил - были порезы. Опять помогли друзья Юра Комлев и Иван Софьянников. Пришли они ко мне, Юра поглядел как я бреюсь и посоветовал:
- А мой батя вот такой же бритвой брился, а только он всегда рядом с собой газетку держал, чтобы лезвие вытирать.
Я газетку взял и совет этот применил – стал лезвие о газетку вытирать. Не сразу у меня получилось освоить такое бритьё, только спустя пару недель начало получаться. Причём бритьё стало получаться таким классным, таким шикарным! После такого вот бритья два дня лицо чистое, почти как свежевыбритое будет - это точно.
Намыливаешь растительность на лице, затем изменяешь угол атаки лезвия к лицу градусов до 70. Кожа становится эластичной и тогда лезвие вытаскивает из кожи даже корни волос. А если ещё лицо охладить, по нему провести кусочком льда, то это вообще шикарно! Корни волос как бы замерзают внутри. На лице ощущение свежести и чистоты!
Я думаю, что мужчины меня поймут как это здорово.
Чекист же меня долго не забывал. Он время от времени появлялся и внимательно смотрел как я управляюсь с опасной бритвой. Потом всё-таки оставил меня в покое. Но я понял, что на карандаш я к нему попал. Каким-то левым чувством до конца службы, даже непонятно откуда я чувствовал, что за мною ведётся какой-то негласный надзор.
Сан Саныч
По морям, по волнам -
Нынче здесь, завтра там.
По морям, морям, морям, морям, эх!
Нынче здесь, а завтра там.
В. Межевич
Мой земляк, матрос Сан Саныч Аксютин, был большим парнем. Рост 191 сантиметр, вес за восемьдесят килограммов, по сравнению с другими призывниками-матросами - гигант! Мы, с Маратом Касеновым, тоже моим земляком, хотя имели и немаленький рост по 174 сантиметра, доставали Сан Санычу лишь по плечо.
Подружился я с ним уже на сборном пункте военкомата, когда призывались, и потом уже почти мы не расставались. Ведь не просто земляки, мы с ним и на острове Русский вместе были, и на один корабль попали, и даже в одном дивизионе живучести служили, оба стали трюмными. Только моя служба проходила на корме корабля, а Сан Саныча в его центральной части.
Сначала Сан Санычу немного не повезло. По воинским законам тем, у кого рост превышал 192 сантиметра, выдавался двойной паёк. А у Сан Саныча до требуемых размеров одного сантиметра не хватает. Пролетел он с двойным пайком! Да не просто пролетел, его ещё и поставили в отделение, численностью в десять человек.
По количеству человек отделения на корабле все разные. Были отделения и по три человека, и по пять. В отделении, куда я попал шесть человек было.
Дело в том, что камбуз отпускал на каждое отделение равные порции, по две чумички (большой половник) первого и по одной чумичке второго, которые делились потом на всё отделение. А Сан Саныч человек большой и, теперь ещё и вечно голодный, хотя свои ребята в отделении и старались ему побольше порцию положить.
Начал Сан Саныч ходить по другим отделениям, спрашивать: «Ребята, кушать хочу. Может у вас от обеда что-нибудь осталось?» Все смеялись, но его подкармливали. Молотил всё подряд . Так прошёл месяц.
Видя такую ситуацию, старшины отделений думали-думали и придумали предложить Сан Санычу постоянную вахту на камбузе. Была для матросов такая вахта, все мы иногда на неё попадали. Но у Сан Саныча она стала постоянной, теперь сутки дежурил на камбузе, сутки отдыхал и опять на камбуз.
Застонали корабельные коки: «Кого вы нам ставите? Он же весь экипаж объедает!» А мы со смехом смотрели на Сан Саныча, который на суточную вахту теперь бежал, как молодой рысак, а с неё шёл вразвалочку, потихоньку, животом вперёд.
Но изумились мы через полгода, когда Сан Санычу объявлен был десятидневный отпуск. А дело, оказывается, было так.
Камбуз рано начинает готовить еду, в 7-00 у моряков завтрак. Поэтому, как обычно, в 4 утра Сан Саныч бежал на свою вахту, на камбуз, и вдруг слышит за бортом плеск. Он выглянул, а там прямо вдоль борта человек плывёт.
Сан Саныч разворачивается обратно и бежит к дежурному офицеру, тот без промедления звонит старпому, объявляют боевую тревогу. А экипаж весь спит, медлить нельзя, пловец уже далеко уплыл, к берегу плывёт. Дежурный офицер с Сан Санычем сами заводят шлюпку, вскакивают в неё и плывут вдогонку.
Вот где Сан Саныч показал свою силушку богатырскую. Когда догнали они пловца, он схватывает плывущего за шкирку и втаскивает в шлюпку.
Кем был этот пловец, я так и не понял. Может моряком, решившим незаконно уйти на берег, а может и диверсантом. Диверсант этот, оказавшись в шлюпке, разворачивается и со всей силой бьёт кулаком в лицо офицера, но с Сан Санычем ему уже было не справиться.
Вернулись они на крейсер, и сразу тогда старпом объявляет вторую боевую тревогу.
Я в это время стоял на вахте у своего электропожарника, даже дремал потихоньку, ночь же. А тут боевая тревога, построение на юте в полном составе, ну кроме тех, кто стоит у действующих механизмов. Все бегом наверх, и я бегом. Выстроились, старпом вышел. Видим он не в себе. Примолкли. Старпом смотрит на нас строго и громко так говорит:
- Матросы! Забыли, что вы служите на боевом крейсере? Вокруг корабля диверсанты плавают, а вы, матросы, спите! Кто-то под днищем крейсера плавал, с корабля через бухту к берегу плыл. А наш матрос его поймал. Кто этот матрос? Выйти из строя!
Выходит вперёд в белой камбузной робе наш Сан Саныч и говорит:
- Я поймал его.
Старпом, посмотрел на него и оглушительным голосом кричит:
- Вам матрос десять суток отпуска за проявленную бдительность!
Мы все оторопело стоим, небывалый случай, чтобы матросу, буквально полгода прослужившему, дали такой отпуск. А после начали его поздравлять, хлопать по плечам, жать руку.
Растерялись и старшины, оглядев Сан Саныча, примерившего парадную форму. Обмундирование на нём мешком висело. Ну как отпустить его такого в отпуск, позор для флота, да и только. Говорят: «Мы тебя в таком виде не можем в отпуск выпустить. Надо что-то делать.» Затем взяли его обмундирование, подшили и ушили так, что стало любо-дорого глянуть на Сан Саныча – бравый матрос! Таким и поехал герой в отпуск на родину, в посёлок Талгар, что под Алма-Атой.
Бытовые мелочи
Ты, моряк, красивый сам собою,
Тебе от роду двадцать лет.
(песня «По морям, по волнам», слова В. Межевича)
Когда нас привезли на корабль, выяснилось, что один из нас является мастером по ремонту швейных машинок. Старослужащие как услышали об этом, схватили его и потащили в шхеру, где их швейная машинка стояла.
В воинской части без машинки никак, всегда найдётся кто-то, на ком форма мешком сидит, её следует подогнать по фигуре, ушить или подшить там. А дембеля вообще над своей формой молятся, каждому хочется домой бравым матросом появиться и прилаженная по фигуре форма тут не последнее дело. На швейной машинке шились клеша матросские, рубахи-голландки, на которых гюйс крепится, ну и прочее.
Ну вот, привели они мастера по швейным машинкам и говорят ему:
- Садись сюда. Вот наша машинка. Посмотри, отремонтируй её. А то мы устали на ней втроём шить. Один ручку крутит, другой колесо вертит, а третий шьёт!
Покопался мастер в механизме и отвечает:
- Да она у вас совсем конченая. Немного отлажу, но всё равно надо новую покупать. Совсем износился механизм у неё.
Отладил немного, а мысль о новой швейной машинке крепко засела в головах будущих дембелей, мучились то они по-прежнему, втроём ушивая и подшивая форму.
Прошло месяца два или три и собирается у нас какое-то собрание. Я уж и не помню по какому вопросу, может комсомольское, а может и другое. Собрался весь наш дивизион живучести, почти все 60 человек. Выступают наши годочки и предлагают с зарплаты (а зарплата тогдашнего матроса составляла 4 рубля 70 копеек) сброситься всем по рублику и купить новую машинку. Они мол, когда были на берегу в увольнении, видели в магазине такую, за 58 рублей продаётся. И готовы сами её на такси привезти и на корабль доставить. Мы все предложение это одобрили, с зарплаты по рублю сбросились, годочки машинку купили, поставили у себя, подпускают к ней лишь надёжных ребят.
Прошёл где-то год моей службы, обмундирование моё начинает расползаться, обтрёпываться, срочно нужно к машиночке подобраться. Прошу старослужащих:
- Дайте, пожалуйста, пошить немного. У меня мама швея, я шить умею, буду бережно с нею обращаться, не поломаю.
Разрешили мне присесть к машинке. Я раз пришёл, два пришёл, они видят, что у меня неплохо получается и говорят:
- Володя, нам надо дембельские альбомы рисовать. А ты теперь, флота российского командир отделения машинистов трюмных, крейсера управления Адмирал Сенявин, хороший матрос – ответственное лицо, поэтому ты уж машинку бери под свою опеку, храни её, пользуйся и другим попользоваться давай.
Поставил я швейную машинку в свой предбанник и на ключ закрыл. Уже меня ребята начали просить: "Володя, подшей брючки, застрочи то-то или то-то". А у меня всё лучше и лучше шить получалось, я уже и лекалы смастерил, по ним стал шить. За переделкой никто не приходил. Я всем шил. Даже с других боевых частей ребята приходили: артиллеристы, сигнальщики, торпедисты. Машинок то на корабле было всего две, а служащих около полутора тысяч и всем хотелось не в форме, которая мешком на тебе висит, в увольнение сходить, а выглядеть на отлично. Все просили, и тут передо мной встал вопрос: «А когда это мне всё делать?»
Делали так. Когда матрос становится на ночную вахту, я беру машинку и иду к нему. Он там раздевается до пояса, я его обмеряю, и пока четырёхчасовая вахта идёт, мы с ним и сделаем своё дело, шьём что надо.
Но часто я так не могу, у меня и своя вахта имеется, да и выспаться тоже должен, в 6-00 подъём. Стала образовываться письменная очередь, записывались ко мне как к модному портному. Уставать стал и свою вахту стоять и на чужой работать, на машинке шить.
Выход нашёлся сам собою. Когда я отслужил два года к нам, в дивизион живучести, пришёл Низами, матрос из Узбекистана. Новый матрос был худощавый, небольшого роста, а форма на нём большая для крупного матроса и сидела на нём совсем мешком. Прошло совсем немного времени и узнал он, что я заведую швейной машинкой и ребята ко мне обращаются, чтобы форму подогнать по фигуре. Пришёл ко мне он и попросил:
- Володя, вот смотри, я сам маленький 46-й размер одежды ношу, а форму мне выдали 50-й размер. Ушей меня, пожалуйста.
Как не помочь своему товарищу,тем более чужих ушиваю, а уж своего и сам Бог велел. Помог я ему, обшил его. Вот с этого случая Низами стал помогать мне с шитьём, научился на машинке строчку ровную делать, лекалами пользоваться. И с ребятами он всегда уважительно разговаривал, конфликтов не было.
В общем, стал он моим первейшим помощником не только в шитье, а и в том, что я матросов стригу. В первый раз он постриг меня, я руками ему показывал, где надо что стричь. Потом уже и других стал стричь, я ему всё больше и больше доверял. А когда я уже уходил на дембель, машинку передал под его ответственность. Отныне Низами начал ребят обшивать.
Был как-то случай. Через месяц или полтора после того, как мы с ним ему форму подгоняли, подходит он ко мне и говорит:
- Володя, у меня в Ташкенте сестра учится, в общежитии живёт. Её подружка-студентка просит с кем-нибудь познакомиться. Таней зовут. Сестра просит, чтобы я кого нашёл, для переписки. Я бы тебя хотел ей рекомендовать.
Письмо от девушки всегда приятно, тем более меня никакая девушка дома не ждала. Я согласился, завязалась переписка. Писали о самом простом, просто так переписывались. Как-то раз Таня в письме спросила: «Володя, если тебе что нужно, ты напиши, я вышлю». А я в это время никак не мог себе дембельский альбом купить. Как ни приду в магазин, а их уже нет – опять их все матросы расхватали. Написал об этом Тане, она и прислала. Этот альбом я оформил, с ним и демобилизовался, всю жизнь хранится он в моей семье как память о службе на корабле и о Тане.
А шью и обшиваю себя до сих пор я сам. Нравится мне это дело. Могу ровный шовчик проложить. Даже как-то жене брюки сшил, она долго их носила. Шью на старой швейной машинке, которая моей жене досталась от её бабушки. Умели тогда делать добрые вещи.
Старпом наш любил гонять моряков за шибко ушитую форму одежды. Некоторые выходили в увольнение с клешами до 40 сантиметров, а сверху ноги совсем в обтяжку зашивали. Старпом такие брюки самолично бритвочкой подпарывал и заставлял перешивать. При этом присказка была у него:
- Ушиваться нельзя, чтоб не выглядеть стилягой. А форму одежды под себя подогнать надо. Но ушивать нельзя!
Продолжение: