- Доброе утро! – раздаётся у Сашки над ухом знакомый голос с непривычно язвительной интонацией. – Спать надо было дома. Саша, давай скорее, ну. Рубашку, брюки. У меня выход через полчаса.
Сашка открывает глаза и пытается понять, что происходит. Нет, в целом уже можно привыкнуть, что каждый раз происходит что-то новенькое. Вот только она бы предпочла старенькое. Понятное и любимое. А стоит перед ней артист Туманов, всё ещё довольно молодой, но уже чуть больше похожий на человека. В мятых и очень неприличных брюках-дудочках. Неприличных не потому, что в Сашкином времени они кажутся клоунскими, а потому, что малы сокровищу примерно на размер. Или тогда так носили? Или трусы у него, прости господи, неудачные. И лучше смотреть артисту в глаза, а то Сашка краснеет. Или на рубашку смотреть, рубашка вот нормальная. Относительно. В клеточку. И сверху ещё спортивная кофта. В общем, одето сокровище как огородное пугало, но тогда, наверное, так модно было. Гораздо интереснее, в каком качестве тут Саша, и чем заслужила такой тон.
- Саша, ты меня слышишь? – Туманов машет рукой у неё перед лицом. – Рубашку, брюки, грим. И чаю горячего!
А, всё понятно. Она костюмер. Вероятно, первый костюмер в жизни Туманова. «А потом станешь последним», - мысленно добавляет Саша. Ну что ж, роль привычная и понятная, это гораздо проще, чем следить за артистами в заграничных поездках или лечить связки. Уж брюки-то она гладить научилась, и даже загримировать может более-менее прилично. Вот только что этому Туманову гримировать? Морщин у него пока нет, синяки замазывать не надо. Он ещё достаточно молод, красив в общепринятом смысле. Веки стали слегка опускаться на глаза, но они у него уже в детстве опускались, от природы. К сорока годам стало сильно заметно, в шестьдесят с небольшим он сделает пластику, и ещё лет десять будет сводить девок с ума одним только взглядом.
Концертная одежда, к счастью, уже отглажена, висит на вешалке. Так что Сашке остаётся только её снять и помочь артисту переодеться. Туманов скидывает спортивную кофту, расстёгивает идиотскую рубашку в клеточку. Не очень понятно, чем именно ему надо помогать, он вполне бодр и ловок, ему не нужна Сашка, чтобы застегнуть пуговки, у него ещё нет дозатора инсулина, который надо спрятать под одеждой, и брюки он переодевает, не присаживаясь, и даже не держась за спинку стула.
Туманов стягивает рубашку и кидает её Саше в руки. Ах вот для чего ему нужен костюмер. Интересное кино. Рубашка, кстати, не первой свежести. Интересно, он уже женат на Зарине Аркадьевне или пока некому обстирывать товарища артиста? Мысль о бедном одиноком мужике, однако, не вызывает у Сашки никакого сочувствия. Мог бы и сам постирать, в тазике.
Сашка развешивает рубашку на спинке стула. Подаёт Туманову концертную, белую. Машинально тянется, чтобы помочь завязать бабочку, но Всеволод пока ещё не Алексеевич отстраняется.
- Я сам. Готовь грим.
Как-то сильно коробит этот тон. Ну прям барин, приказывающий крепостной девке. Напомнить ему, что господ отменили в девятьсот семнадцатом? Или не нарываться, не злить артиста перед концертом. Сашка, кстати, даже не знает, каким именно. Гримёрка обычная, средней обшарпанности. Значит, не Кремль. Колонный зал Дома Союзов? Тоже не похоже, там гримёрки с большими окнами и широкими подоконниками, здание старинное. А тут вообще окон нет.
Продолжая гадать, Сашка раскладывает на столике принадлежности для грима. Догадаться, что именно они лежали в страшненькой клеенчатой косметичке, было не сложно. Сложнее понять, как этим всем пользоваться. Потому что ни привычных тональников, ни подводок тут нет. Есть коробочка с надписью «Тушь «Ленинградская», в которой квадратик непонятной чёрной субстанции и пластмассовая щёточка. Кажется, Сашка в каком-то фильме видела, что на субстанцию сначала надо плюнуть. Но повторять этот фокус на глазах у раздражённого Туманова не очень хочется. Сам пусть плюёт и красится.
- Вас загримировать? – осторожно интересуется Сашка. – Или вы сами?
- Сам. Я полчаса назад просил чаю.
Пяти минут не прошло. Ладно, хрен с тобой, золотая рыбка. Сашка оглядывается по сторонам, в гримёрке не наблюдается ничего, в чём можно было бы вскипятить воду. Вопросов решает не задавать и выскальзывает из гримёрки, оставляя товарища артиста в компании заплёванной «Ленинградской» туши.
В коридоре шумно и людно, толпится целый детский хор в бежевых платьицах и костюмчиках. Вероятно, знаменитый коллектив Попова. Зато теперь Сашка понимает, где она. Коридоры Останкино, конечно, давно отремонтировали, но эти лестницы с узкими и щербатыми каменными ступенями остались прежними. Да и табличка «Первая концертная студия» на двери говорит сама за себя. Значит, концерт-съёмка. Что ж, можно понять волнение молодого артиста. Сашка протискивается сквозь толпу детей, попутно окликая одного из скучающих пионеров.
- Мальчик, не подскажешь, где здесь буфет?
- Вон за тем поворотом по лестнице на первый этаж, - охотно откликается мальчик.
- Милая барышня, и мне туда же, - вдруг раздаётся голос у Саши за спиной. – Составите мне компанию?
Сашка оборачивается и едва сдерживает восхищённое «ой». Потому что моментально узнаёт Аристарха Ивановича Лазаревского. Конечно, она его видела только на фотографиях и видеозаписях, он умер в конце восьмидесятых. Но как можно не узнать этот голос? И всегда чуть насмешливый взгляд умных глаз, и улыбку. Артист был поистине легендарный. Снимался в кино, играл в музыкальных спектаклях, руководил собственным эстрадным коллективом, а ещё написал несколько отличных книг про эстраду, Сашка прочла их все.
- Конечно, Аристарх Иванович, - тут же соглашается Сашка. – Пойдёмте.
Она сразу понимает, что ему тяжело ходить. Он с трудом передвигает ноги, а предложенный локоть – не только знак галантности, на самом деле Сашка держит его, а не наоборот. Лазаревский в её лице нашёл точку опоры. Что ж, привычно и понятно. И Сашка совершенно не против. Вот только идти они будут до буфета добрых полчаса, а Туманов ждёт чай прямо сейчас. И через двадцать минут ему на сцену. Впрочем, Сашка бы всё равно не успела.
- Здесь продают прекрасные слойки с маком, вы знаете? – рассказывает Аристарх Иванович по дороге в буфет. – Я такие слойки ел только в Одессе в пятьдесят шестом. Потрясающие слойки. Я даже домой беру. Обязательно попробуйте. Кстати, как вас зовут?
- Саша.
- Милая Саша, я обязан пригласить вас на стакан чая со слойкой. Надеюсь, вы не торопитесь?
Он само обаяние. Сколько ему лет? Если Сашка правильно помнит, где-то под восемьдесят. Или за восемьдесят. И, если опять же, она правильно помнит, он в конце жизни остался совершенно один. У него были жена и дочь, жена умерла лет на десять раньше него, а потом какое-то несчастье произошло и с дочерью. Легендарного старика досматривала всю жизнь любившая его танцовщица из его же коллектива. Но, вероятно, общения ему всё-таки не хватало.
- А вам когда на сцену, Аристарх Иванович? Просто моему артисту уже скоро, а я обещала принести ему чай. Собственно, я потому в буфет и…
- Мне? Да когда дойду, тогда и на сцену, - невозмутимо сообщает живая легенда. – А кто «твой» артист, детка?
Сашка вздрагивает. И даже не потому, что Аристарх Иванович так легко и естественно перешёл на «ты». Скорее от знакомого и привычного обращения.
- Туманов. Я при нём костюмер.
- Взяли моду, - вздыхает Лазаревский. – Молодой артист, и уже у него костюмеры, гримёры, водители. Мы в их годы подобного даже представить себе не могли. Да и какие костюмеры, если у меня костюм был один. Выходной, он же спальный.
И лукаво прищуривается, смотрит на Сашку, мол, поняла она шутку или нет. Сашка усмехается. Она уже слышала этот прикол от Туманова. Вот он, значит, откуда родом.
- Ну вот мы и пришли. Однако, толпа…
В буфете и вправду полно народа, у стойки очередь человек десять.
- Вы садитесь, - предлагает Сашка Лазаревскому. – А я сейчас всё принесу. Вам чай и слойку?
- Э, нет, детка, ты там будешь стоять до второго отделения, - усмехается Аристарх Иванович. – Пойдём.
Он хромает до буфетной стойки и громким, поставленным голосом здоровается с буфетчицей. Толпа тут же почтительно расступается.
- Ой, Аристарх Иванович!
- Это же сам Лазаревский!
- Смотри, смотри, Лазаревский!
- Девочки, милые, дайте три стакана чая и три ваших волшебных слойки! И ещё пяток с собой, будьте любезны.
Аристарх Иванович очаровательно улыбается, достаёт из кармана пиджака деньги. Сашка стоит рядом и думает о том, что один капризный засранец совершенно не заслужил слойку с маком.
Она забирает стаканы, устраивает Лазаревского за свободным столиком – свободных не было, но ему тут же кто-то уступил свой.
- Аристарх Иванович, я буквально на минутку отлучусь, отнесу чай Туманову и вернусь к вам, хорошо?
«Всеволод Алексеевич, я только на секундочку до поста за чаем и к вам вернусь». Господи, как же всё знакомо-то. Только Аристарх Иванович и не думает Сашку удерживать. Спокойно кивает, помешивает сахар в своём чае, и явно никуда не спешит.
Сашка рысью добегает до гримёрки, но внутри никого нет. На стуле висит рубашка в клеточку, под стулом стоят растоптанные повседневные ботинки Туманова. А самого Всеволода пока ещё не Алексеевича нигде не наблюдается. Ушёл на сцену, не дождавшись чая? Или к кому-то из артистов в соседнюю гримёрку заглянул? Интересно, что он сделает с костюмером, когда вернётся?
А, впрочем, не помрёт он без чая. Не понятно только, зачем она осозналась в столь странном времени и месте? Что нового она должна понять о Туманове? Что он мог нахамить костюмерше? Тоже мне новость. Такое Саша даже сама застала, на примере Тонечки. Ничего интересного.
Сашка оставляет чай и слойку на столике и спешит обратно в буфет.
Аристарх Иванович на том же месте. Сидит на неудобном стуле с металлической спинкой как император на троне, аккуратными движениями отламывает кусочки слойки, неторопливо отпивает чай. Рядом лежит кулёк со слойками, которые он собирается взять домой.
- О, а вот и наша милая Саша. Ну что, отнесла чай его величеству? А твой вот остывает. Садись, поешь. Совсем он тебя загонял. Надо же, такой молодой артист, и столько гонора.
- Да нет, - Саше становится обидно за Туманова. – Он хороший. Наверное, просто нервничает перед выступлением. Вы не знаете, там прямой эфир?
- Прямой, кривой, какая разница? Для настоящего артиста любое выступление одинаково ответственное. Вот во время войны, когда мы ездили в составе военно-полевых артистических бригад…
И дальше рассказ льётся сам собой. Аристарх Иванович рассказывает, как выступал на фронте, почти все четыре года войны мотался с агитбригадой, пел чуть ли не в окопах. Потом рассказывает, как заново собирал свой коллектив, как они выступали в послевоенной Одессе. И про свою помощницу Валю.
- Ты мне её чем-то напоминаешь, - улыбается Аристарх Иванович. – Она в молодости такая же была, худенькая, черноглазая, только повеселее. Ты какая-то уж очень серьёзная барышня. А Валечка танцовщицей была, ну и заодно чай вот мне носила, бутербродики. Один раз на гастролях, ты представь, решила приготовить мне жареного сазана. Кто-то рыбину подарил, она и давай её жарить прямо в номере, на плитке. Плитку додумалась поставить на подоконник, а окошко открыть, чтоб запах на улицу шёл. Ну он и шёл, прямо вниз, в кафе при гостинице, где сидели голодные артисты и ждали свой заказ. Они глаза поднимают, а там Валя. И сазан. В шутку говорят, мол, угости, а то не дождёмся еды. Так она им куски моего, между прочим, сазана, прямо из окна на тарелки и пошвыряла.
Аристарх Иванович смеётся, говоря о Вале. Саша слушает и вспоминает историю танцовщицы из коллектива Лазаревского, прочитанную в книге, которую та напишет через пять лет после смерти артиста. Это ему весело, для него Валя забавная девчонка, вечно попадавшая в курьезные ситуации. А для Вали Лазаревский был светом в окошке, главным мужчиной всей жизни. Она и с мужем развелась из-за Лазаревского, муж в том же коллективе работал. И, когда с карьерой танцовщицы было покончено, таскала Лазаревскому продукты, ухаживала за его больной женой, а потом и за дочерью. И она же досмотрит старика в итоге. А Лазаревский сделает ей предложение за полгода до смерти. Чистая формальность, разумеется, брак заключался только для того, чтобы квартира артиста не ушла государству. Так что мечта Вали исполнится, Аристарх Иванович предложит ей руку, хотя вряд ли сердце. Только очень поздно.
- Так, ну мы что-то засиделись, детка. Пора и честь знать. Пошли-ка петь для народа.
Он не без труда встаёт, поправляет бабочку. И Саша только в этот момент осознаёт, что Лазаревский в концертной одежде пошёл в буфет. И что удивительно, на костюм не упало ни одной крошки, на брюках ни единого залома.
- Кулёк со слоечками не забудь, - Аристарх Иванович царственным жестом указывает на кулёк. – Ну, пошли.
В одной руке Саша держит кулёк с выпечкой, другой поддерживает Лазаревского под локоть. Так они и доходят до выхода на сцену. Лазаревский, ни секунды не сомневаясь, открывает дверь в концертную студию. За дверью небольшой полутёмный предбанник, в котором толпится народ. Среди стоящих тут фигур Сашка сразу замечает Туманова.
- Ой, Аристарх Иванович! – полушёпотом произносит женщина с какими-то бумажками в руках. – А вы ещё через сорок минут выходите. Вы бы пока посидели в гримёрке, чтобы не стоять.
- Да насиделся уже, - хмыкает Лазаревский. – Давай-ка выпускай меня сейчас. Спою да домой поеду.
В его тоне нет звёздной капризности, уж её-то Сашка легко отличает. Скорее, вальяжность и спокойная уверенность, что он здесь – самый главный человек. И все сделают ровно так, как он хочет.
- Конечно-конечно, Аристарх Иванович, - женщина роется в бумажках. – Тогда вы пойдёте вместо Туманова. Севушка, ты тогда ждёшь…
- Но я же уже распелся, - шёпотом возмущается Туманов. – Я же только связки разогрел. И у меня сегодня ещё один концерт…
- Успеете, молодой человек. А два концерта в один день – это кощунство, - припечатывает Аристарх Иванович.
Женщина с бумажками убегает на сцену, объявлять следующего артиста. Через секунду до них доносится её звонкий голос.
- А сейчас выступает поистине легендарный певец, Народный артист Советского Союза Аристарх Иванович Лазаревский!
Зал взрывается аплодисментами, а когда Лазаревский шагает на сцену, в едином порыве встаёт. Аристарх Иванович ещё слова не успел сказать, тем более спеть, а его уже встречают овациями. Саша стоит в кулисе, смотрит и радуется за заслуженного старика. Обнимая его кулёк со слойками.
- Старый мудак, - вдруг раздаётся у неё над ухом. – Он всегда так делает, всегда! Приходит, когда хочет, никого не спрашивает, влезает без очереди на правах ветерана.
Саша изумлённо оборачивается, хотя уж этот голос ни с каким бы не спутала. Но она хочет ещё раз убедиться. Нет, это действительно он. Всеволод ещё пока не Алексеевич.
- Вы бы подождали с комментариями хотя бы до гримёрки, - не выдерживает Саша. – Здесь ещё услышит кто.
- А я и при всех готов повторить! Да со мной все артисты согласятся. Ты думаешь, он одну свою песню споёт? Как бы не так. Он и две споёт, и три, и вообще сколько ему захочется. А мы все должны стоять и ждать. И плевать ему, что у нас другие выступления. «Как можно два концерта петь». Да и три можно, если жрать хочется, и костюмы нормальные покупать. Ему-то уже что… В последнем костюме карманов нет… Я вообще не понимаю, как в этом возрасте можно на сцену выходить. Чего дома-то не сидится? Поди ж пенсия огромная за все звания. Да и просто неприлично уже выползать в таком виде, он же еле ходит.
- И вы таким станете, - Сашка говорит тихо, но чеканит каждое слово. – Никогда не думали об этом?
Сейчас Туманов скажет, что костюмер Тамарина уволена. Ну да и хрен бы с ним. Пусть радуется, что Сашка ему по морде не дала с разворота. Козёл. Но молодой Туманов так увлечён своим гневом, что даже не замечает явного нарушения субординации.
- Я? Да ни за что на свете. Пятьдесят, ну пятьдесят пять – это предел для артиста, я считаю. Потом начинается кач в голосе, и нужно уходить. Чтобы тебя запомнили в твоей лучшей форме.
- Да что вы говорите, - усмехается Сашка.
- А в чём я не прав? Вот, смотри, он вторую песню начал! Я же говорю, теперь не остановится. Ему, видать, дома поговорить не с кем, вот он и дорывается до общения с публикой.
- Вы станете точно таким же, Всеволод Алексеевич. И точно так же будете хромать в кулисах, доползать до сцены, радоваться, что ещё можете на неё выйти. Перед вами ровно так же будут расступаться молодые артисты, пропуская вас вне очереди. Только я надеюсь, что они будут к вам добрее, чем вы к Аристарху Ивановичу. Очень на это надеюсь.
Сашка разворачивается и быстро выходит из концертной студии. Только бы Туманов не решил последовать за ней. Можно было бы вообще свалить на улицу, подальше отсюда. Но у неё слойки Лазаревского, которые надо вернуть хозяину.
« - Жёстко. Но справедливо, - замечает любимый голос в голове. – Саша, если тебя утешит, мне очень стыдно. Саша? Сашенька, ну что ты опять ревёшь? Ты всё правильно сделала. Саша, встань немедленно, пол холодный. И люди ходят. Тут многие знают, что ты костюмер Туманова. Что они о нём… обо мне… подумают?
- Пусть хоть раз подумают правду. Как будто я первая костюмерша, которая от ваших выходок ревела. Как же хорошо, что я вас молодым не встретила…
- А я тебе говорил, - усмехается Всеволод Алексеевич. – Это ты у нас вечно причитаешь, что опоздала на целую жизнь, что пропустила все лучшие годы. И совсем не факт, что эти лучшие мои годы тебе бы понравились.
- Прибила бы козла…
- Вот именно. Так что всё происходит тогда, когда должно происходить. Ну-ка поднимайся с пола. Вон идёт твоя полуживая легенда. Нет, я к покойникам не ревную. Отдай ему уже булочки. Только домой к нему не иди, ради бога. А то я пересмотрю свою позицию насчёт ревности…»
- Сашенька, а вот и ты! – восклицает Аристарх Иванович. – Ты сохранила мои слойки, как чудесно! Может быть, пригласить тебя ещё раз на чай, теперь уже ко мне домой? Сегодня Валечка должна была готовить борщ. У неё чудесный борщ, ты знаешь…
Сашка вздыхает с облегчением. Про Валечку она ничего не напутала, она есть у старика, он не один. Она варит борщ и ждёт его с концерта. Поэтому Саша, пожалуй, отклонит приглашение. Не будет злить своё седое сокровище. И Валю заодно, которая наверняка трясётся над своим очень поздним счастьем.