Для нас Москва — не просто город. Это судьба, пространство, которое воспитывает, память, истории, голоса, которые звучат в переулках, дворах и старых подъездах. Каждый, кто здесь родился или жил, носит в себе частичку этой Москвы — личную, единственную, неповторимую.
Владимир Казаков — человек, который умеет рассказывать о Москве так, что её улицы оживают перед глазами. Его книга «Московская Москва» — это настоящий задушевный разговор со своей судьбой. О том, что исчезает, но остаётся. О том, как прошлое соединяется с настоящим.
Мы встретились с Владимиром Казаковым, чтобы поговорить о Москве, памяти, времени и людях. О том, как найти свой «московский код» и почему этот город невозможно забыть.
Приглашаю вас присоединиться к нашему разговору о важном.
Владимир,Вы написали книгу, которую хочется назвать личным альбомом Москвы. А как Вы сами определяете её жанр? Это мемуары, роман или что-то ещё?
Жанр книги «Москва Московская» довольно трудно определить. Это и не мемуары и не работа по истории Москвы. Всё так это художественная проза. Понимаете в чем дело, я ребенком узнавал окружающий мир через Москву. То есть, осознание красоты неба, первая радость от летнего дождя, понимание, что есть зима, а есть весна, лето, осень – это всё через Москву. Через Столешников переулок, Петровку, улицу Горького, Пушкинскую улицу и Пушкинскую площадь. Я во дворе слышал бой курантов на Спасской башни и понимал, сколько сейчас времени, пора домой или нет. Первую в жизни лошадь увидел не в лугах-полях, а тоже в Столешниковом. Лошадка приезжала забирать пустые ящики из магазина. Первая ошеломление от красочной иллюминации на Центральном Телеграфе. Общее ощущение восторга перед Миром, у меня происходило через Москва. То есть окружающий мир – это и есть Москва. И я сохранил до сих пор в себе эту ошеломительную радость от осознания, что мой личный прекрасный мир – это и есть Москва. А как это предать? Только через художественную прозу. Никакая статистика, никакая точность цифр, дат, фамилий здесь не срабатывает. Конечно, герой это мое второе я. Но этот прием в литературе использовали множество писателей. Так что это роман о Москве, просто главный герой романа автор.
В книге Вы утверждаете, что в Москве ничего не исчезает. А какое место или здание Вы бы хотели «вернуть», если бы была такая возможность?
Трудно сказать, наверное, я бы хотел вернуть так называемый дом Фамусова, красивейший классический особняк с колоннами 18 века на Пушкинскую площадь. Сейчас там нелепая площадка перед бывшей редакцией «Известий». Вернул бы в центре дворы с песочницами, кустами боярышника и беседками. Такие, как был в моем доме 14 в Столешниковом переулке. Вернул бы маленькие двухэтажные домишки на Цветном бульваре. Они только казались никчемными. Но они давали московский уют, которые исчезает напрочь. Когда переулок, улица, двор – это продолжение твоей квартиры. И вообще в центр надо возвращать людей. И не только сверх богатых, а обычных иначе центр умрет. Квартиры по 2-3 миллиарда на Петровке это не только непостижимые цифры, но это тупик. Потому что люди, купившие эти апартаменты не будут там жить, это инвестиции. И центр становится мертвым. Что с этим делать я не знаю. И потом, я против штамповки подделок,, зданий из бетона, которые напоминают снесенные особняки. Снесли – жаль, но ничего уже не сделаешь. Стройте своё, у нас всегда было много талантливых архитекторов. Не давать на откуп западным Архбюро, которые лепят одно и то же и для Дубаи, и для Москвы. Делайте своё и настоящая Москва там прорастет. Никуда не денется.
Ваши описания московских дворов и улиц очень живые, почти кинематографичные. А если бы «Московская Москва» стала фильмом, кто бы должен был её снимать? И кого бы Вы выбрали на главные роли?
Я плохо знаю современных режиссеров. Они однотипны. И в большинстве своем снимают по кальке изготовленной в Голливуде. Из актеров мне близки Антон Шагин, из старой гвардии Игорь Костолевский, Алексей Гуськов, Анатолий Лобоцкий, Ольга Прокофьева, Алёна Яковлева…Миша Ефремов очень московский. Вот этих людей я и хотел бы видеть в кино по моей книге. Если такое случится. Там очень много сюжетов зашито.
Вы пишете, что Москва выбирает своих жителей. А что, по-Вашему, нужно, чтобы стать настоящим москвичом? У вас есть ощущение, что город Вас «удерживает»? Были моменты, когда вы хотели уехать?
Чтобы стать москвичем надо просто любить город, какой есть. Ценить хорошее, переживать за плохое. Но не отвергать. Без сомнения, Москва удерживает. Не только людьми, архитектурой, московским духом, но и огромностью. Размахом. Много красивых городов в мире, но они все маленькие. Раз, два и всё. Конец фильма. А Москва необъятна. Вот я люблю Минск, большой город, а мне там тесно. Нет размаха.
Сегодняшняя Москва совсем не та, что в вашей книге. Что бы Вы посоветовали молодым, чтобы они чувствовали связь с прошлым этого города?
Гулять пешком. Вдоль и поперек. Без цели и направления. Просто идешь, куда то свернул, посидел во дворе, задумался, дальше пошел неизвестно куда.
В книге много ностальгии по советским очередям за мороженым, пивом или книгами. Если бы сейчас открыли «советскую очередь», за чем бы Вы в неё встали?
Ну это не совсем так. В классическое советское время очередей за пивом не было. Совсем не было при Брежневе. Пиво было в любом продуктовом магазине, даже в овощных. Они появились позже, при Горбачеве, это правда. Да не знаю. Наверное за тем хлебом. Сейчас он совсем другой. Плесневеет дня через три. А тогда не плесневел, просто сох. И запах был обалденный.
Вы описываете, как дрались во дворах, собирали бутылки, искали клады. Что из детских шалостей Вы бы хотели снова повторить?
Думаю, всё. Понимаете, бизнес, деньги убили тайну в Москве. Почти до конца. Все чердаки выпотрошены, подвалы и подземелья вычищены и там кабаки. Деньги обезличили центр. А тайна города должна быть. Иначе грустно жить. У каждого поколения должна быть своя «Библиотека Ивана Грозного», которую необходимо искать в детстве.
Какую самую неожиданную реакцию Вы получили от читателей книги?
Пока все спокойно. Радует, что пишут из других городов. Пишут приедут гулять по моим маршрутам. Это радует.
Ваш текст изобилует метафорами, сравнениями, особым настроением. Кто из писателей Вас вдохновлял на такой стиль?
Конечно, Юрий Карлович Олеша. Я очень любил его в молодости, и сейчас перечитываю. «Зависть» гениальная проза. Потом я в юности увлекался поэзией и прозой Велимира Хлебникова. Видимо, некая метафоричность оттуда. Также, Паустовский. У меня есть его томов восемь. Так «Повесть о жизни» можно читать с любой страницы. И наслаждаться.
Вы — мастер погружения в детали. А есть ли у Вас любимая московская книга? Возможно, именно она повлияла на Ваше восприятие города?
Я уже упоминал «Зависть» Олеши... Я вообще лет до 30 не смотря на разгульный и безалаберный образ жизни, читал все, до чего дотягивались руки. Подряд. У меня же мать работала в книжном магазине в Столешниковом переулке, и любые книги априори были у меня. Люблю юмористические рассказы Власа Дорошевича, он тоже очень московский.
В книге Вы часто говорите о «московском коде». А есть ли у русского языка свой код, который, на ваш взгляд, современные поколения не всегда понимают?
Есть. Русский язык богаче. Кстати, упомянутый Хлебников такие просторы языка показал, просто невообразимые. Страна у нас огромная, и язык под стать стране. Вольный, широкий. Россия - это простор. Бесконечный. И язык такой же. С любыми нюансами, на любой вкус. И Москва такая же, необъятная. И от этой необъятности и происходит и наше счастье и наши проблемы.
Какое место в Москве, на Ваш взгляд, самое мистическое?
Наверное, это район Цветного бульвара. Был в юности случай совершенно дикий. Бесовщина чистой воды. Мы с другом, однокурсником Игорем Оранским, к сожалению, уже ушедшим, в те годы постоянно шлялись по центру с бутылочкой портвейна или вермута. И вот однажды, купили редкую гадость «Вермут розовый. Крепкий» за 1 рубль 97 копеек. 0,8. Зашли в подъезд. Мы любили выпивать в подъездах. Были свои любимые. А этот был напротив кинотеатра «Мир», чуть ближе к Трубной площади. Старый двухэтажный дом. С широкими каменными лестницами. Поднялись почти наверх, сели на ступеньки. Игорь открывает бутылку, тогда жуткие пластиковые пробки были. Невозможно снять. Он как-то ее оторвал и передает бутылку мне. Я ее беру… и оказываюсь на платформе станции метро «Полежаевская»! Как, что?! Я обалдевший стою с этой дурацкой бутылкой, пассажиры с удивлением на меня смотрят. Ко мне уже бежит милиционер. Дальше, раз, и я очухиваюсь в том же подъезде, только внизу! На ступеньках, наверху сидит Игорь. Не успел я ничего сказать еще, как он мне говорит: "Слушай, тут такое… Я отдаю тебе вермут, и ты исчезаешь. И я раз, раз, испугался и вдруг ты появляешься, идешь снизу!" А я ему рассказываю свою историю про «Полежаевскую». Он вообще обалдевает. Он тогда жил именно на «Полежаевской»! И в свете тогдашней жизни решили, что это контакт с инопланетянами! Кстати, инопланетяне бутылку у нас не отобрали. И она была выпита на Цветном бульваре. Прошу учесть, что до этого мы были абсолютно трезвые. Это был год 1982 – ой, примерно. Когда я лет через 10 оказался в тех местах, с удивлением обнаружил, что стена дома, где мы были вся черная от пожара. Что это было с нами? Не знаю.
Какая московская еда из прошлого Вам снится по ночам?
Вряд ли московская еда мне снится. Но из утерянного вспоминаю мармелад в брикетах, упакованный в большие деревянные, окованные железными полосками, ящики. Бублики на улице Чехова. Пончики наверху станции метро «Маяковская»….
Если бы у Москвы был голос, как у человека, то чей бы это был голос?
Сложно. Я помню голос Леонида Утесова «Засыпает Москва, стали синими дали…», голос матери, которая кричит в наш двор из окна на третьем этаже дома 14 в Столешниковом переулке… «Володяяяя, дооомооой…», песни Майи Кристалинской: «А за окном то дождь, то снег, и спать пора, но никак не уснешь». Кстати, недавно узнал, что она жила в соседнем дворе , в доме 11…. И еще другая песня того же времени «… Здесь живут мои друзья и дыханье затая в ночные окна вглядываюсь я»… Ее многие пели. Сейчас вглядываться в окна сложно, огромные домищи… А тогда… Я в институте был влюблен в одну девушку, Дину. Она жила на Юго-Западе. Подъезд ее дома снимали в «Иронии судьбы». Так я приезжал иногда в ее двор, чтобы посмотреть, вдруг она мелькнет в окне…
Представим, что Москва — женщина. Она строгая или нежная? Её легко обидеть?
Москва – это женщина. Как Богоматерь. Прости Господи, если неправильно сказал. Бога, Богоматерь обидеть невозможно. Тольке тебе хуже будет, от того что пытался её обидеть.
Владимир, если бы у Вас была возможность оставить только одно послание будущим москвичам — что бы вы им сказали?
Просто любите друг друга. Москвичей, не москвичей – всех. И все сложится. А Москва вечна.