Моя бабушка курит трубку курила папиросы «Любительские». Всё время, сколько я её помню. Она сжимала полую часть папиросы особым образом, так, чтобы получался небольшой мундштук.
Она сидела на корточках в тени дома или на табуретке около печки, завернув одну ногу за другую не хуже йога, выпуская из ноздрей синеватый дымок. Всегда молча, гладя вдаль или на огонь, прищуривая и без того раскосые глаза. О чём думала она в эти минуты одному Богу известно, она редко делилась своими думами. Я часто присаживалась рядом с ней. Обычно мы молчали.
Бабушка отсидела по малолетке за воровство. До сих пор помню её наколки - татуировками эти рисунки трудно назвать. Маленькие изображения, разбросанные по рукам: гроб, крест и надпись «Тяжёлый крест», было еще что-то, но стерлось из памяти. Бабушка вызывала у меня благоговейный трепет и высшую степень уважения. Её доброе отношение ко мне было для меня честью – она мало к кому относилась по-доброму. Все в деревне уважительно называли её Юлия Ивановна. А я звала её Юля, почему-то она так хотела.
Характер у Юлии Ивановны был суровый, воинственный. Она не терпела ничего неприятного для себя в поведении людей и вступала в бой не взирая на пол и весовую категорию. Оружием служило всё, что попадалось под руку. Однажды она избила односельчанина замороженным петухом (смеюсь). Этого петуха потерпевший продал бабушке, что называется по-свойски, а петух оказался испорченным. Нет счёта дракам после застолий, в которые бабушка втягивала и дедушку и он, конечно, всегда был на её стороне. Её второй муж, опасаясь рукоприкладства после посиделок старался убежать домой раньше неё и побыстрее притвориться спящим, тогда он оставался нетронутым. Они ласково называли друг друга «Лапик» - это наша семейная байка (смеюсь, хотя, это не смешно, наверное).
Сколько её помню, она гнала самогонку и, конечно, продавала её в кругах покупателей её «ласково» называли «тёщей». Мне было года три, когда за бабушкой пришли, как мне показалось милиционеры и увели её с собой, я проплакала всё время до её возвращения – думала, что её в тюрьму увезли за продажу ректификата – откуда-то я знала, что этого делать нельзя.
Я прожила с бабушкой и тётей до трёх лет, пока мама доучивалась в университете. Когда её распределили в Норильск, мама забрала меня, сильно поссорившись с бабушкой. Юля не хотела отдавать меня – очень привязалась, но, мама устояла перед натиском и увезла меня. Потом, правда, снова вернула меня к бабушке на год, потому что работала по вахтам и, когда возила с собой, то не очень получалось работать, а когда не возила, а оставила меня в круглосуточном садике-интернате, то поняла, что я стремительно отвыкаю от неё и промаявшись так полгода, снова отвезла меня к Юле.
Я даже не понимаю, как я так сильно привыкла к бабушке и тёте, маминой сестре, но, прикипела я к ним не на шутку. Помню, как лежала в кровати и слышала разговор о том, что мама скоро должна приехать с мужем (так сложилась карма, что я родилась не семье, а от любовной связи и выросла с отчимом, но это не помешало нам выстроить дружеские отношения, пусть уже и во взрослом состоянии) и заранее не хотела, чтобы они приезжали и будоражили мой устоявшийся мир. Меня, все-таки забрали в эту создавшуюся семью и потом я семь лет плакала, уезжая от бабушки и тети после летних каникул.
Прожив половину жизни и кое-как приняв переезд старшего сына на ПМЖ к отцу после развода, я могу представить, что чувствовала мама, глядя, как я бьюсь в истерике и умоляю оставить меня у бабушки, хотя бы на год. Трудно понять боль другого человека, если ты не испытывал ничего подобного. И, даже, если испытывал - трудно. Мы, как частицы Бога, разбросанные по разным телам, можем знать только «своё поле». Но, в наших сердцах рядом с душой всегда находится Сверхдуша – Та Самая, которая проходит с нами все воплощения, кем бы мы ни рождались. Та Самая, которая показывает собачке, какую траву съесть, чтобы вылечиться. Та самая, которая подсказывает матери, почему плачет её ребенок. Та Самая, которая шепчет слова, которые нужно сказать другу, когда ему больно. Та самая, которая объединяет нас всех в одно и тогда нам не нужно что-то говорить друг другу, мы можем просто сидеть рядом, смотреть на огонь в печке, слушать его треск и молчать.