Продолжение воспоминаний Григория Николаевича Александрова
Приступаю к важнейшему периоду моей жизни. Это служба в Государевой канцелярии под начальством незабвенных графа М. М. Сперанского и статс-секретаря, добрейшего Михаила Андреевича Балугьянского. Я зачислен был прямо писарем 1-го класса. О дальнем сроке службы, несмотря на толки товарищей, я мало думал, предоставляя все будущему.
Весь личный состав II-го отделения Государевой канцелярии подчинялся начальнику канцелярии, статс-секретарю Балугьянскому, бывшему пред тем в числе наставников великого князя Николая Павловича. Он, как известный по обширной учености, честности, неутомимому трудолюбию и особенно по доброте сердца, пользовался большим доверием сего Государя.
Балугьянский был из венгерцев, нечисто говорил по-русски, с особым акцентом. Сперанский был ответственным руководителем работ по составлению "Полного собрания законов", "исторического свода" и "свода гражданских законов". Служа под его начальством около 10 лет, не скажу, однако, чтобы он был "боец за правду и положил жизнь свою за други своя".
Попав в круг образованных и благородных людей, я вдруг почувствовал себя в атмосфере наполненной свежим, легким и теплым воздухом. В особенности же мне нравилось кроткое и благородное отношение ко мне всех чиновников, от старших до младших. Это меня поощряло и заставляло относиться к своим служебным обязанностям с большим вниманием. Писака я был посредственный, но усердием своим никогда не отставал от борзописцев.
Случилось однажды, что, при оглавлении указов: пассив, актив, дебет, минимум и проч. и составления им хронологического указателя, я, заметив не совсем правильное изложение, осмелился оглавление изменить, написав его короче и яснее. Этот ничтожный случай обратил на меня внимание чиновника, проверявшего мою работу. Он не только не выбранил, но напротив похвалил меня и одобрил мои переделки.
Эта первая услышанная мной похвала за мою "пустую редакцию" послужила мне большим поощрением.
Для работы с собранием законов, я с чиновником Майером или Мейером, был командирован в архив бывшего инспекторского департамента военного министерства для составления описи постановлений и списывания с них точных копий. Работа шла живо. Успеху же помог и случай. В приказах и постановлениях военного ведомства много было дубликатов, оставшихся за рассылкой их по войскам.
Служившие в архиве влиятельные лица мне шепнули по секрету, что такие дубликаты, вместо списывания с них копий, могут быть, в одном экземпляре каждый, переданы мне за деньги, по условной цене, с каждого документа. Для выигрыша времени, которым особенно дорожил Сперанский, было разрешено выдавать мне деньги на этот предмет.
Таким образом, много приобрел я нужных постановлений и тем сократил работу. Затем занятия мои перешли в архив Святейшего синода. Тут работа по выписке постановлений уже была возложена на меня, без чиновника, и в помощь мне дан писарь Кадаев. С ним я занимался в самом архиве Синода и в доме статского секретаря Яновского, который тогда составлял свод постановлений "по духовной части".
1-я часть этого "свода" им уже была отпечатана. Из собранных им разнородных указов мы отбирали и выписывали те, которые подлежали в "полное собрание законов", кроме секретных, которых Яновский не позволял списывать, на основании распоряжений о том Синода. Я довёл об этом до сведения начальства Государевой канцелярии, и оно осталось им за это недовольным.
Яновский, в этом случае, сильно роптал против, бывшего, тогда членом Святейшего синода, московского митрополита Филарета; Филарет, на вышедший том "свода Яновского", написал свои замечания. Яновский позволил себе против них написать возражение. Этого было довольно для воспрещения "свода Яновского". Через это Яновский, кроме потери времени и трудов, понес большие убытки, в чем и винил митрополита.
Из Сената, на бланках мне выдаваемых, я получал и передавал обратно все подлинные высочайшие указы и доклады, императорами утвержденные. Из них во II-м отделении Государевой канцелярии списывались те постановления, кои вошли в "Полное собрание законов". Для собрания таких же постановлений я занимался в канцеляриях Государственного совета, комитета министров и в архивах военного совета, министерств морского и внутренних дел.
Занятия мои прошли для меня не бесследно. Во мне родилась смелая мысль вырваться из военно-крепостного звания и пробить себе дорогу на ином поприще, нежели корпеть в качестве писца. Но чтобы достигнуть цели, надо знать, какие сильные к тому представлялись препятствия.
М. М. Сперанский, собрав нас, с высочайшего соизволения, со всех департаментов военного министерства, "закрепостил" нас на "20 лет выслуги" до вожделенного для нас чина 14-го класса. Многие из старших относились к делу не без ропота. В других ведомствах, например в I-м отделении Государевой канцелярии, в канцеляриях великих князей, производились писари в 14 и 13 классы по выслуге 7-12 лет и даже ранее, смотря по способностям и приносимой ими пользе для службы.
Ропот достиг до слуха добрейшего М. А. Балугьянского. Он пробовал представлять лучших из писарей в чиновники 14-го класса, с оставлением в отделении на службе писцами. В числе их и я три раза был удостаиваем к этому чину; но всякий раз М. М. Сперанский, призывая к себе, весьма ласково, благодарил нас "за усердную службу", затем объявлял, что "Государь не соизволил на производство нас в чиновники, рекомендуя, при том, впредь служить так же хорошо, как и служили".
Время шло. Мы "втихомолку" роптали, но служили верно и честно. Надо при этом заметить, что чиновники отделения, будучи набраны с высшим образованием, все к нам писарям относились весьма доброжелательно, при всяких случаях охотно исполняли наши неважные просьбы и оказывали свое покровительство, когда оно было кому полезно.
При такой обстановке, весьма благодетельно на меня влиявшей, я стал серьезно изучать законы уголовные и гражданские, составляя для себя записки из редакций чиновников, уже одобренных М. М. Сперанским.
Между тем я должен сказать и о том важном событии, которым решилась судьба моя в семейном отношении. Я задумал жениться. В той среде, в которой я находился, затея моя была нелегкая. Но, помолясь Богу, я от избранной девицы, беднейшей сироты, ничего не требовал, кроме чести и любви ее.
Родом она была из Выборга, веры лютеранской, звалась Мария Антонеп. Ей было 19, а мне 24 года. По наружности она была не последней красавицей, а по трудолюбию и скромности пользовалась общим уважением. От жалованья, наград и трудов мной было скоплено 360 рублей асс. У невесты моей ничего не было: ее деньги, серебро и ценные вещи, какие ей достались от родителей, отобрали два брата ее, жившие в Петербурге в ученье.
Вместо пособия бедной сестре они отобрали последнее, что она имела.
За "разрешением на женитьбу" мою я обязан был обратиться к начальству. Добрейший М. А. Балугьянский, призвав меня в свой кабинет, высказал мне, как родной отец, все невыгоды семейного человека, находящегося в бедном положении, убеждая меня отказаться от женитьбы. Но я был влюблен в мою невесту и имел веру, что Бог, зная чистые мои намерения не оставит меня без небесного покровительства.
Разрешения, однако, он мне не дал. Почтеннейшей старик Балугьянский по пальцам мне рассчитал невозможность бедному человеку заводиться семейством, а я с ума сходил от не разрешения мне жениться. Между тем, мы с невестой решили достигнуть нашей цели. Средством к тому избрали "идти обоим лично" к достойнейшему начальнику и лично просить, умолять его.
Утром, часов в 10, мы явились к нему в кабинет: он, по доброте, доступен был для всех подчиненных. На ту пору, у него по делам службы был барон М. А. Корф. При нем стал я вновь просить Михаила Андреевича "о разрешении нашего брака". Оба они с умилением смотрели на нас и что-то говорили между собой по-французски. После этого добрый старик дал разрешение.
Но этим препятствия к женитьбе не кончились. Как невеста моя была лютеранского исповедания, а я православного, то необходимо нам было разрешение петербургского митрополита на венчание нас по обряду православной церкви. Явился я для этого в петербургскую духовную консисторию. Там мне столько наговорили разных требований и все наличными деньгами, что я, при моих средствах, просто испугался и не знал, что делать.
Я решился действовать через обер-священника армии и флота, достойного пастыря Бажанова. Он, выслушав мою словесную просьбу, и из особого уважения к М. М. Сперанскому и М. А. Балугьянскому, тотчас же приказал секретарю написать от лица моего просьбу на простой бумаге и пока я ее переписывал и подписывал, заготовил предписание священнику церкви Главного Штаба Его Императорского Величества о повенчании нас.
Так в полтора часа дело было решено и ничего мне не стоило. Без всяких затейливых свадебных обрядов, сговора, девичника, обручения и т. п., мы были обвенчаны в церкви Главного Штаба 11-го мая 1830 года и живем с женой вот уже 48 с лишком лет (писано в августе 1878 года), и если Бог продлит нашу жизнь, в 1880 году справим золотую свадьбу.
Между тем жизнь и служба шли своим чередом. В частной жизни, мы с женой, действительно, как предсказывал Михаил Андреевич, много потерпели лишений. Дети умирали, не доживая до 3-хлетнего возраста, и умирали, как мы думаем, от недостатков наших средств.
На кладбище Большой Охты схоронили мы сыновей Алексея и Петра и дочерей Катерину, Марию и Елену. При всякой потере детей, мы скорбели и горько плакали, жалея их. Но выбраться из тягостного положения не оставалось никаких средств, кроме как выйти из Государевой канцелярии на иное поприще службы. К этому были уважительные причины.
У меня открылась болезнь, а именно сильное кровохарканье. Доктора советовали мне перемену климата, сельский воздух и отдых от занятий. Но при праве, обязывавшем 20-тилетним термином службы, мне нельзя было и думать о том, что советовали доктора. Я схватился за мысль: "учиться, учиться и держать экзамен на звание аудитора".
В 1833 году, с окончанием "Полного собрания законов", исторического из него свода и свода законов гражданского и других важных законодательных трудов, все чины канцелярии получили от Государя Императора самые щедрые награды.
Из нас писцов, старшие, получили в награду по 600 рублей и сверх того, я и два товарища были представлены к классным чинам. Но Михаил Михайлович, поблагодарив нас за службу, как выше сказано, со своим кротким и умным наставлением, в чинах нам отказал.
В следующем 1834 году, я подал докладную записку, прося "о допуске меня на испытание на звание аудитора".
Балугьянский о сем представил Сперанскому доклад, в котором было выражено: что, "в бытности моей при II-м отделении, я занимался не только перепиской бумаг, но по поручению чиновников, составлял для работ их выписки из законов, и всё сие производил с усердием и прилежанием, будучи при том отличного поведения, и что посредством сих занятий я умножил свои сведения, необходимые для звания аудитора, к которому я имею большую склонность.
При сем было приведено, что я три раза был удостоиваем производства в 14-й класс, с оставлением на службе в канцелярии". На доклад сей последовало 17 мая высочайшее соизволение.
Таким образом, я опять поступил в Аудиторский департамент, числясь, впрочем в Государевой канцелярии и оставаясь на данной мне небольшой, но особой квартире, что у Казанского моста.
28 июня 1835 года последовало высочайшее соизволение на производство меня в аудиторы в 13-й округ пехотных солдат, расположенный в Старой Руссе. Итак, с Божьей помощью и с помощью добрых людей, я достиг вожделенной цели, вырвался из крепостного состояния и переселился на сельский воздух, благодетельно на здоровье мое повлиявший.
Но прежде, нежели придется мне расстаться с петербургской трудовой жизнью, с горячей признательностью вспоминаю и поныне о службе моей в Государевой канцелярии, при благородной и гуманной обстановке, благодетельно на меня повлиявшей относительно моего развития.
Довольно сказать, что во все время служения моего под начальством графа Сперанского, я не слыхал даже малейшего замечания за какую либо ошибку или неисправность по службе. Но бывало и такое.
В канцелярии служил некоторое время чиновник Строев, молодой, небольшого роста, весьма живой и вертлявый. По способностям и образованию, в качестве помощника редактора, он служил с успехом. Между другими работами, прошедшими через руки и голову Сперанского, находился оконченный исторический свод законов, в коем, специально были изложены кратко все наши законы, начиная с "Уложений" царя Алексея Михайловича.
В этом "Своде", законченном еще до поступления на службу в канцелярию г-на Строева, находился "особый раздел об Уложении", где описаны исторически все о нем сведения. Г-н Строев, выписав этот отдел, прибавил к нему от себя введение, отпечатал от своего имени особую книгу под заглавием: "Историко-юридическое исследование уложения царя Алексея Михайловича", и пустил ее в продажу.
В фельетоне "Северной Пчелы" появился хороший отзыв об авторе и достоинстве этой книги. Так как, такое явление в нашей литературе по специальности II-го отделения Собственной Его Величества Канцелярии считалось немаловажным, то тотчас же книга была куплена и рассмотрена. Обнаружилось похищение, недозволенное ни законом, ни приличием.
Призвали виновного. Он сперва явился к Балугьянскому. Этот старик, приняв в своем кабинете Строева, прошелся с ним по канцелярии под ручку, как с хорошим знакомым; а по приезде Сперанского, в общем присутствии, произошло решительное объяснение, но так, чтобы никто не слышал оного. Г-н Строев вышел из присутствия приметно покраснев и более в канцелярии не служил; книга же, им изданная, на квартире его и в книжных магазинах, до единого экземпляра была отобрана и вся изъята из продажи.
Другой эпизод. Некто Кутузов, служа в гвардии, кажется в Измайловском полку офицером, наслушавшись от "декабристов" либеральных идей, записывал их в особую книжку и, собрав разных мыслей порядочное число, особенно же относительно "необходимости разных улучшений в нашем государственном строе", дал переплести книжонку свою в сафьян и золотой обрез и осмелился поднести ее Государю Императору Николаю Павловичу, вскоре по восшествии его на всероссийский престол.
Это совпадало как раз с "происшествием декабристов" и следствием над ними. Автора этой книжки привлекли к "делу государственных преступников". Он высидел в крепости почти полгода, пока не разъяснилось, что он к "делу декабристов" он совершенно был непричастен. Государь Император, в милостивом воззрении к понесенным г-ном Кутузовым страданиям, всемилостивейше соизволил этого "страдальца" определить во II-е отделение своей канцелярии, а книжку с его тенденциозными рассуждениями передать Сперанскому.
Но, Кутузов, будучи вовсе не подготовлен к юридическим занятиям, по способностям своим не принес пользы, которой ожидал от него Государь. Я помню, что он собирал сведения и составлял из них записки "о дворянских нуждах". Сии работы только напрасно обременяли писцов перепиской.
При всем том, "бедный" Кутузов, дослужился в канцелярии до чина действительного статского советника и потом перешел, кажется, в министерство внутренних дел. Книжка Кутузова несколько лет валялась в шкафу канцелярии осталась без всякого применения к делу.
В 30-х годах в нашей литературе появились впервые в печати "Жития святых", взятые из Четьи-Минеи, переделанные на русский язык. Эти жития потом вошли в полный месяцеслов. Но кто написал их, кажется, неизвестно в печати.
Составлением "житий" занимались служившие во II-м отделении чиновники Яковлев и князь Эристов, оба лицеисты, и первый из них по курсу, кажется, был товарищем поэта А. Пушкина. Меня особенно тогда удивляло то, что оба они отнюдь не отличались благочестивой жизнью, и труд их, казалось, был вызван не чувствами и понятиями о чистоте и святости нашей религии, но чисто спекулятивными расчетами.
Но возвращаюсь к своей жизни. Аудитором, в чине 13-го класса, расставаясь не без скорби с Петербургом в августе 1835 года, я с женой отправился на новую службу, в город Старую Руссу.
Там я явился к начальнику, генерал-майору Макарову и начальнику всех округов пехотных солдат генералу фон Фрикену (Федор Карлович), командовавшему когда-то Аракчеевским полком и бывшим любимцем графа Аракчеева, так что после ссылки сына его, флигель-адъютанта Шумского, Аракчеев хотел усыновить его, Фрикена, с предоставлением всех прав наследства, и это, по рассказам близких к Фрикену, не состоялось потому только, что Клейнмихель, тоже бывший приближенным и любимцем Аракчеева, тому воспрепятствовал.
Далее явился я в 13-й округ пехотных солдат, к ближайшему своему начальнику, командиру округа, подполковнику Свержевскому. Он и жена его, русская барыня, помещица Гдовская, приняли меня и жену мою ласково и забрали нас под свое покровительство.
Округа пехотных солдат образовались, как известно, в 1832 году из неудавшегося на практике Аракчеевского военного поселения в Новгородской губернии, после страшного бунта 1831 года. Когда я прибыл в 13-й округ, события бунта были еще в памяти и передавались мне в живых картинах, произведших на меня и жену мою самые неприятные впечатления.
Но, тем не менее, нужно было продолжать службу, где Бог привел.
Аудитор в округе был делопроизводителем окружного комитета, где председательствовал командир округа, а членами были его помощник, окружный адъютант и старший священник. В округа назначались из войск фронтовые, чаще семейные офицеры, плохие администраторы и плохие служаки, а вдобавок не всегда честные люди. От этого происходило много зла, взяточничество, поборы, пристрастие в делах и даже самые бессовестные вымогательства.
И все это, в мое время, в случае открытия и доведения до сведения начальника округов, по наружности хотя и преследовалось, но, в сущности, зло тушилось только так, чтоб не могло доходить до высшего в Петербурге начальства. В большинстве случаев казусы, выводившие наружу злоупотребления мелких и крупных чинов, решались по следственным делам и по одним донесениям, не заводя без крайности переписки, не доводя виновных до формального суда.
Виновные, подвергаясь "келейному" выговору, более или менее строгому замечанию или так называемой "гонке начальника", оставались на своих местах и после, продолжали свои "подвиги", только с большей осторожностью.
Но были, конечно, и честные чиновники, кои служили в округах. К счастью человечества, добрые и честные люди были и будут всегда. Действуя через них, Промысел Божий охраняет порядок в обществах. Добрыми, честными и благородными людьми держится весь общественный строй целых государств. Иначе злодеи истребили бы весь род человеческий и сами бы погибли.
В 13-м округе я зарекомендовал себя хорошо. Служба моя текла правильно. Я к ней, а начальство и сослуживцы ко мне попривыкли, так что я мог считать свою судьбу благосклонной. Но к сожалению, в 1837 году, генерал фон Фрикен, по хорошим обо мне отзывам, перевел меня в свой штаб, находившийся в Старой Руссе, помощником обер-аудитора. В округе я не пробыл и двух полных годов.
На новом месте жизнь моя изменилась к худшему. В округе я был самостоятельный деятель и так себя поставил, что почти управлял им; в штабе же генерала фон Фрикена я играл зависимую от обер-аудитора Степанова роль. А он человек был со слабостями, пил и взяток был не чужд, часто манкировал делом. Штабные чиновники в глаза ему смеялись и говорили дерзости, но он переносил все с удивительным равнодушием.
Поведение его и на мне стало неприятно отражаться. Он любил музыку и управлял хором казенных певчих, занимаясь не столько благолепием церковного пения, сколько хоровой музыкой. Приглашая полковую музыку, он часто певчих, с музыкой, упражнял в светском пении. В церкви хор его певчих "орал без милосердия" и часто смешил молящихся. Это безобразие дошло до сведения графа Клейнмихеля, и он счел лучшим уничтожить хор, на который напрасно тратилась казна.
Вместо прямых занятий по службе в штабе, я, по приказанию Степанова, должен был присутствовать на его хоровых спевках, заявлять свои одобрения его музыке и вкусу. А между тем генерал, приехав в штаб, часто не находил нас при должности и выражал свое неудовольствие, которое меня тяготило, так как я не привык манкировать своей службой и любил относиться к ней более серьезно. При этом, будучи связан 10-тилетним сроком службы в аудиторском звании, я не мог произвольно менять своего места служения.
Поэтому, скрепя сердце, приходилось мне терпеть до благоприятного случая. В других отношениях генерал и товарищи были мной довольны, и служба текла своим чередом, так что я удостоился получить в награду годовой оклад жалованья.
Не знаю как теперь, но в конце 1830-х годов самые коренные жители Старой Руссы не отличались сердечной добротой, особенно мещане. В характере их оставались следы древних новгородских "долбёжников".
Для примера приведу действительные факты: судилище, устроенное в 1831 году, на площади Старой Русы для народного суждения всех господ, попадавших в руки бунтовщиков, мещан, солдат 10-го военно-рабочего батальона и военных поселян, причем во время допросов об отраве в колодцах и реках воды ядом, многих несчастных, ни в чем неповинных жертв, страшным образом истязали, нанося жестокие удары чем ни попало, волокли страдальцев по городу, привязанных к конским хвостам.
В этой кровавой истории жертвами были три генерала Мевес, Леонтьев и Эмме и многие офицеры и чиновники. Били и грабили всех принадлежавших к сословию дворян и чиновных лиц. Здесь и в округах поселян, в течение двух недель безначалия, выразилась вполне ненависть к аракчеевским учреждениям.
Уже после бунта, во времена строгого начальника фон Фрикена, жена главного доктора, статского советника К-го, зимой, ехала в городе в санях, с запятками назади. В то время шли два брата-мещанина. Один из них, бывший немного под хмельком, из одной удали, вскочил на запятки саней докторши и нанёс ей, ни в чем неповинной, несколько сильных ударов по голове. Его потом взяли под арест и судили военным судом, по которому он понес шпицрутенное наказание.
Вообще Старая Руса богата историями буйного характера.
К этому несчастному времени относится эпизод и прискорбный и смешной. Когда между военными поселянами распространялся бунт, многие семейства офицеров и чиновников, бывших в походе и в лагерях, оставались между бунтовщиками совершенно беззащитными и подвергались от них побоям, поруганию и грабежу.
В 14-м артиллерийском округе нашелся, однако, сострадательный поселянин. Он, при видимой опасности, брал под свое покровительство жен и дочерей офицеров и чиновников, укрывал их у себя, продовольствовал и вполне заботился о несчастных, ежеминутно боявшихся попасть в руки злодеев-бунтовщиков. Бунт продолжался до трех недель.
В это время укрыватель хорошо ознакомился со всеми прибегшими к нему под защиту дамами и стал выказывать требования удовлетворения животной страсти. В какой степени он достиг этой подлой цели, осталось сокрытым; но когда бунт был прекращен и семейства укрывавшиеся освободились и избавились от всякой опасности, между дамами возникло недоразумение.
Одни хотели подвергнуть поселянина, спасшего их жизнь и имущество, строгой ответственности за принуждение их к нарушению чести; а другие, более радуясь своему спасению, предавали прочее забвению, просили и взыскательных дам сохранить все в секрете и о поступке поселянина-ловеласа довести до сведения начальства и просить не о наказании, а о награде его.
Так все и согласились. Поселянин потом, за спасение, получил медаль на шею. Передаю это со слов одной почтенной дамы, бывшей в числе других спасенных поселянином.