Воспоминания Николая Сергеевича Маевского
Прадед мой по матери был генерал-поручик Дмитрий Михайлович Буткевич. Отец его, Михаил Иванович, полковник петровских дружин, скончался схимником в Киево-Печерской. По примеру отца, прадед мой был великий богомол и постник и не знал лучшего препровождения времени, как чтение церковных книг.
Прабабка моя, Татьяна Алексеевна, была в молодости красавицей. Тонкие подвижные черты ее лица и рот, у которого почти не было губ, изобличали в ней страшную раздражительность; все в доме трепетали перед ней. Она принесла моему прадеду значительное состояние, которое сделалось колоссальным для того времени. Но, несмотря на супружеское счастье, прадед мой и прабабка оставались бездетны и уже начинали стареть, когда, после 10 лет брачной жизни, в 1759 г., у них родился сын Александр. Обрадованные родители пожертвовали в Столбенский монастырь, близ Осташкова, имение в 1000 душ крестьян.
Прадед души не чаял в сыне, но воспитывал его в страхе Божьем и родительском. Не довольствуясь своей домовой церковью, прадед мой построил еще в своем именье каменную приходскую, с приделом во имя Александра Свирского, патрона своего сына, а под церковью устроил склеп, чтобы не разлучаться с сыном и после смерти.
Весело и шумно прошла молодость богатого наследника; он был из первых красавцев того времени - высокий, статный, стройный, замечательно ловкий и сильный. Князь Репнин (Николай Васильевич) взял его к себе в ординарцы. В этот день государыня (Екатерина II) кушала у князя и молодому ординарцу, по тогдашнему этикету, пришлось исполнять должность форшнейдера.
Обеды того времени отличались простотой, которая теперь немыслима и в мещанских семействах: на жаркое подали гуся, но едва он попал под прозекторскую операцию моего деда, как в неразрезанном виде и вместе с блюдом отправился под стол.
Подали другого гуся, и на этот раз операция совершилась вполне благополучно. Императрица, зная, что от сурового Репнина за такую неловкость могло порядком достаться моему деду, обратясь к хозяину, выпила "за здоровье его нового ординарца". С этих пор и началась его карьера, хотя при жизни императрицы он не особенно быстро двигался по службе: лихой гусарский полковник, он имел Георгиевский крест за Очаков и золотую саблю, а при воцарении Павла Петровича был уже бригадиром.
Когда пришла пора, как тогда говорили, остепенить молодца, его женили, или он сам женился, наверное не знаю, на Екатерине Александрович Кошелевой. От этого брака родилась дочь Варвара, и вскоре затем дед мой овдовел. Девочку взяли к себе мои прадед и прабабка и отдались ей с той старческой, беззаветной преданностью, на которую способны только деды и бабки к своим внучатам.
Какое ей давали воспитание, можно судить из того, что когда ребенок плакал, то вся дворня, а ее было до 100 человек, обязана была сбегаться в комнату барышни, петь, плясать, ездить верхом на метлах и помелах, стучать в сковороды и не прерывать этого адского шабаша до тех пор, пока дитя не засыпало или, по крайней мере, не переставало плакать. Так росла моя старшая тетка.
Прабабушке моей не пришлось окончить воспитания милой внучки, - она скончалась ранее. Дед мой, еще много лет спустя, рыдал до истерики, вспоминая мать. Прадед мой дожил до исполнения своего заветного желания "пристроить сироту", как он говорил. Варвару Александровну отдали замуж за ее дальнего родственника, Александра Ивановича Татищева, тогда еще майора, но которому предстояло сделаться генералом от инфантерии, графом, военным министром и председателем верховного уголовного суда в 1826 году.
Дед мой снова зажил холостою жизнью, вскоре влюбился и женился на известной тогда красавице Анне Ивановне фон Моллер. Говорят, на эту парочку молодых весь тогдашний Петербург любовался. У них родилось трое детей: сын Алексей и две дочери Софья и Вера. Но непродолжительно было их счастье: взаимная ревность погубила их. Супруги расстались навеки и, не ограничиваясь этим, дед мой отрекся и от обеих дочерей, признавая своим только сына.
Положение Анны Ивановны, с тремя детьми и без всяких средств к жизни, было по истине ужасное; своего у неё ничего не было, а дед мой о ней и дочерях и слышать не хотел. На их счастье, вскоре вступил на престол император Павел, который, по просьбе теток Анны Ивановны, пожаловал ей маленькое имение в Лужском уезде.
Она немедленно построила там себе дом, но пожалованные ей государственные крестьяне не хотели становиться крепостными и сожгли дом. Но и барыня у них была энергичная, вполне барыня того века; призвав крестьян, она обругала их за поджог самыми непечатными выражениями и приказала, в наказание, выстроить ей новый дом на их счет.
Это было исполнено, и с тех пор крестьяне уже не ссорились со своей барыней до самой ее кончины. Да и как было с нею ссориться, когда у нее росли не две барышни, а два земные ангела, две сироты живых родителей, неизвестно за что отверженные отцом и всем миром.
Император Павел был еще милостивее к моему деду, чем покойная императрица; вскоре по своем вступлении на престол, он произвёл его в генералы и назначил шефом Белозерского пехотного полка.
Командование деда полком было согласно с тогдашними обычаями: неумолимо суровое к нижним чинам, оно было патриархально добродушное с дворянами офицерами. Все они ежедневно и неуклонно должны были являться к шефу полка на обед; провинившиеся в чем-нибудь получал секретное приглашение явиться несколько ранее и отправлялся прямо в кабинет, где, при закрытых дверях, получал надлежащую головомойку, смотря по рангу своей вины.
До каких пределов доводил головомойку мой дед не знаю, но слышал я от А. П. Ермолова следующий рассказ. Однажды получил он от родителей одного офицера слезное письмо "не губить их сына", которого приходилось выгнать со службы за шалости, нетерпимые и для того времени, "а наказать его по-отечески". Не думая долее того, сколько понадобилось, чтоб сделать нужные распоряжения, Ермолов послал за юношей.
Едва успел он войти, как его схватили, повалили и отодрали на славу. Ермолов был уверен как в себе, так и в нижних чинах, которые производили экзекуцию; действительно, никто не проронил ни слова. Однако же дело открылось, и вот каким образом: офицер сразу остепенился, попал на хорошую дорогу и кончил службу генералом; однажды товарищи пристали к нему с вопросом, "каким образом произошла в нем такая крутая и почти невероятная перемена".
Он объяснил им, что обязан ею своему благодетелю Ермолову и чистосердечно рассказал, как и чем был он облагодетельствован.
Если первый из передовых генералов Александровского времени считал возможным прибегнуть к такой мере в экстренном случае, то позволительно думать, что для большинства начальствующих Екатерининского и Павловского царствования такой способ действий не казался даже исключительным.
Но что происходило в кабинете, оставалось для всех непроницаемою тайною; когда tête à tête кончался, двери кабинета растворялись настежь, и дед мой выходил к собравшемуся обществу под руку со своим юным подчинённым. Подводя его к бабушке, он говорил обыкновенно:
"Вот, мой друг Марья Семеновна, представляю тебе образцового молодого человека, Ивана Ивановича или Петра Петровича, (в то время начальники звали подчиненных не иначе, как по имени и отчеству). Не так, как нынешние молодые люди, он не избегает нас стариков: не поскучал зайти ко мне посидеть да побеседовать".
На всех тогдашних отношениях лежал какой-то семейственный отпечаток; например, деду приходилось учить полк на площади перед губернаторским домом. Новгородскими губернатором был тогда Митусов (Василий Петрович), у которого был малютка-сын. Иногда, едва начиналось ученье, губернаторша присылала сказать деду, что "ее Гришенька еще спит и барабаны могут разбудить его", и дед уводил полк с площади.
Император Павел успел произвести деда моего в генерал-лейтенанты. По вступлении на престол императора Александра Павловича, дед, видя возраставший фавор Аракчеева (Алексей Андреевич), которого глубоко презирал и с которым находился не в ладах, вышел около 1804 года в отставку. К характеристике того времени прибавлю, что у деда моего не было ни одной звезды; кроме Георгия, он имел лишь на шее Владимира и Анну с бриллиантами; но еще в 20-х годах считали, что он "était très-bien decoré" (был очень хорошо оформлен).
Тогда ордена были редки и ценились высоко.
В 1795 году, дед служил в войсках Суворова и участвовал в штурме и взятии Праги. Здесь победители разгромили монастырь кармелиток, бывший училищем благородных девиц, которые достались храбрецам в качестве военной добычи. На долю деда моего досталась его третья жена, моя родная бабка, Марья Семеновна Бинкевич; ей было тогда 15 лет, самый расцвет ее замечательной красоты.
Во время командования деда Белозерским полком, 6-го августа 1799 года, родилась моя тетка Екатерина Александровна, а 15-го февраля 1801 года моя мать, любимица деда, его милая Любушка.
Разрыв деда с второй женой поколебал его общественное положение и связи. Знаменитый екатерининский генерал-аншеф, граф Николай Алексеевич Татищев, вовсе прекратил свои посещения, хотя дед мой приходился ему двоюродным племянником, и потому, согласно духу того времени, не смел не являться к нему в известные торжественные дни. Старшая тетка моя, Татищева и ее муж, хотя и оставались по-прежнему обычными посетителями отчего дома, но худо скрывали нелюбовь к мачехе и ее детям.
Дети деда от третьей жены были, как бы обречены, служить искуплением за грехи отца. Жили они вместе с бабушкой, как в Петербурге, так и в деревне, в верхнем этаже дома; нижний весь был занять самим дедом. Бабушка заведовала всем хозяйством; ее искусству и бережливости дети обязаны были тем, что никогда ни в чем не нуждались и что до них дошли, хоть ничтожные остатки громадного состояния их деда и бабки.
Старшая дочь, Катенька, будущая красавица, уже с самого раннего возраста выказывала и свой будущий характер; с детства величественная и бесстрастная, она не принимала участия в детских играх младших сестер и брата, и только изредка, в минуты особого к ним благоволения, дозволяла им запречься в ее маленькие сани и катать её. Сестра ее, Любушка, моя будущая мать, была совершенной противоположностью старшей сестры; эта порывистая, нервная, подвижная натура, с огненным воображением и страстным темпераментом, была кумиром отца.
Дом деда в Петербурге находился в Коломне, в приходе Покрова, на углу Большой Садовой и Фонтанки. Настоятель Покровской церкви, отец Борис Албенский, был духовным лицом, весьма близким к деду; он был духовником всего семейства, венчал мою старшую тетушку и мою мать, крестил мою двоюродную сестру, графиню Стройновскую, и меня.
Он отличался непреклонным, довольно резким характером. Прежде отец Борис служил в Гатчине; вскоре по воцарении императора Павла, пришлось ему идти в облачении со святыми дарами к больному мимо дворца; государь сидел на балконе; при виде шествия он встал и положил земной поклон.
Дьячок, дергая священника за рукав, стал шептать ему, что "государь на них смотрит". "И следует ему смотреть на святые дары, отвечал отец Борис, а тебе следует по сторонам не зевать", и прошел мимо, не поднимая глаз. Через час после этого, отец Борис был переведен в Петербург, а дьячок посажен на гауптвахту.
В числе постоянных посетителей деда в Коломне, был сосед его по дому и старый сослуживец, генерал-лейтенант граф Ивлич, известный в то время оригинал. В карты граф Ивлич играл каждый вечер, но столь же худо, как и оригинально: при малейшем проигрыше, происходившем большею частью по его же вине, он осыпал своего партнера непечатной бранью, не стесняясь ничьим присутствием.
Старшая дочь этого оригинала, графиня Екатерина Марковна, была задушевным другом моей матери. До конца жизни оставалась она в девицах и не любила, когда ее подруги выходили замуж. Когда любимая из них, моя мать, сделалась женой моего отца (здесь Сергей Иванович Маевский), он стал ненавистен графине; маленький, толстый генерал, вечно суетившийся и говоривший постоянно скороговоркой, так что иногда нельзя было разобрать слова, мой бедный отец не мог быть особенно симпатичен никому из членов этого важно-медлительного и чопорного кружка.
Графиня Ивлич прозвала его "арбузом на двух вилках".
Впоследствии, членом этого общества сделался еще сенатор Андрей Иванович Абакумов, миллионер и старый холостяк. Происходил он из чьих-то крепостных псарей и сдан был в солдаты за пьянство, потом попал в писаря; служил в интендантстве, наконец, сделался генерал-провиантмейстером, нажил миллионы и был назначен в сенат доживать свой век.
Жил он по-барски, открыто, и имел великолепный стол; но его маленькая, отвратительная фигура и еще более отвратительные замашки, напоминали в нем прежнего писаря; вдобавок, он страдал запоем.
Для таких игроков, как граф Ивлич, нужны были и особые партнеры; в этой должности бессменно состоял некто капитан Мерлини. Откуда он происходил, где служил, был ли действительно капитаном и точно ли назывался Мерлини, об этом никто никогда не знал, да никто никогда и не заботился; все прошлое его так и осталось покрыто непроницаемой тайной.
Настоящее же его заключалось в том, что он жил в собственном крошечном деревянном домике на Фонтанке, напротив нашего дома, имел карету и четверку лошадей, приспособленных с раннего утра до поздней ночи развозить его особу по всему Петербургу, который был расписан весь по очереди, где и у кого ему завтракать, обедать и ужинать. Апломб капитана Мерлини был изумительный: в продолжение целых десятков лет, являясь к деду преаккуратно два раза в неделю, он всякий раз протягивал руку, хотя дед мой с такою же аккуратностью и в течение того же времени всякий раз засовывал свои руки в карманы.
Ивлич ругал его всевозможною и даже невозможною бранью, чуть ли не бивал его, но эти маленькие неприятности не могли даже изменить вечно-приятной улыбки Мерлини, а тем более расстроить его аппетит.
Случалось, однако, обществу деда иногда сбрасывать с себя этикет и повеселиться; подходящим субъектом для этого был некто Галченков, надворный советник, служивший чем-то в каком-то присутственном месте, а у деда моего шутом. Все общество в минуты веселья набрасывалось на него; его привязывали к креслу и на веревке в лютый мороз спускали из окна и возвращали в комнату тем же порядком. Вся соль этой потехи заключалась в том, что во время этой экскурсии Галченков ругал своих гонителей "чёртовыми перечницами".
Дядя мой, от второго брака деда, Алексей Александрович, был исполинского роста и соответственной силы. Когда другому дяде моему, Николаю Александровичу, было лет 7 или 8, он вздумал прыгнуть со стола в ботфорт старшего брата и ушел в него с головой; только прибежавшие на крик ребенка люди вытащили его из ботфорта, как из западни.
Этот великан любил бороться; перед ним ставили, обыкновенно, 12 человек стеной, одного в затылок другому; толкнув переднего, дядя разбивал, а иногда и валил всю стену.
В 1812 году он был подполковником Стародубского кирасирского полка и влюбился в какую-то бедную деревенскую барышню; была она, говорят, очень недурна, но не получила никакого образования и воспитания и с грехом пополам умела читать. Ни Анна Ивановна, ни дед мой не хотели и слышать об этом браке, но дядя, уезжая к полку, находившемуся в армии, женился против воли родителей; во время венчания, свечи у жениха и невесты погасли и тогдашнее суеверие предсказало им обоим скорую смерть.
Немедленно после свадьбы молодой заболел, а шесть недель спустя, положили в гроб только скелет и кожу этого силача исполина; он высох, как мумия. Полагали, что теща хотела его приворожить и по неумелости отравила.
Смерть Алексея Александровича прекратила все отношения деда к его второй жене; о дочерях же своих от нее он, как я уже сказал, не хотел и слышать. Несколько лет спустя, почувствовав приближение смерти, Анна Ивановна, через посредство знакомых, стала умолять деда моего посетить ее на смертном одре и поручала ему детей своих; но дед мой остался неумолим и не согласился даже присутствовать на ее погребении.
По ее кончине, он взял себе пожалованное ей императором Павлом имение; дочери его остались без крова и куска хлеба. Не знаю, где провела Софья Александровна первые годы своего горького сиротства; но впоследствии она жила в Троицко-Сергиевской лавре у старшей сестры своей, графини Татищевой, и там же скончалась. Младшая сестра, Вера Александровна, похоронив мать и ожидая изгнания из дома, сама из него скрылась, неизвестно куда.
Из молодежи, увивавшейся около расцветавших барышень, дочерей деда от третьего брака, чаще и усерднее всех посещали дом деда сыновья графа Николая Алексеевича Татищева. Старший из них, граф Александр Николаевич, был страстно влюблен в мою тетку Екатерину Александровну и считался её женихом. Но, когда дело пришло к развязке, старый граф запретил сыну и думать об этой невесте.
Ни одна, говорят, свадьба не совершается без препятствий; может быть, состоялась бы и эта, если бы гордость деда моего не была потрясена так глубоко; он сразу прервал все отношения к старому графу, а сыновьям его запретил являться к себе в дом.
Всеми делами деда заведовал сенатский обер-секретарь Лев Иванович Кохановский. Жена его, Бригитта Григорьевна, задушевный друг бабушки, шепнула, что "муж ее ведет дела вдовца миллионера, сенатора графа Стройновского, что, конечно, граф не молод, но"... и бралась устроить дело.
Кохановские жили открыто и принимали радушно; тетки мои были без ума от старушки Бригитты Григорьевны, которая и сама их очень любила, и от самого Льва Ивановича, который тешил их своей слоноподобной фигурой, балагурством и обжорством à la Крылов.
Приглашение на завтрак у Кохановских нисколько не могло удивить девушек своей необычностью; их одели, причесали, пригладили, лишнюю сотню раз напомнили им, чтобы не смеялись и держали себя прямо, посадили в карету и повезли. Воспитанные в страхе Божьем и родительском, три сестры с почтением смотрели на маститого сенатора, внучка которого, графиня Тарновская, была их ровесницей; тот, кто вздумал бы уверять их, что этот старец - жених, показался бы им сумасшедшим.
Граф, однако, думал иначе. Красота моей тетки Екатерины Алексеевны, правильная и холодная, как красота греческой богини, поразила его; он тут же решил добиваться руки ее. Согласие родителей было заранее обеспечено, но как добиться согласия невесты? Это было не так легко: во-первых, 18-тилетней красавице выйти замуж за почти 70-тилетнего старца казалось почти самоубийством, во-вторых, она далеко еще не забыла своей первой любви, своего милого кузена, графа Татищева.
Дед держал себя в стороне; он объявил только бабушке, что не допустит ни малейшего насилия над дочерью и даст свое согласие лишь тогда, когда убедится в полном ее согласии; остальное же предоставляет благоусмотрению бабушки. Запершись наедине со своей дочерью, несчастная мать, обливаясь слезами, объяснила ей ужас положения семьи во всей его наготе.
Бедная девушка уже давно догадывалась о многом, хотя ее молодость и неопытность и не дозволяли ей постичь всю суть дела.
Признание матери раскрыли под ее ногами "бездну". Сама смущенная не менее дочери, бабушка опустилась перед нею на колени и, покрывая ее руки горячими поцелуями, умоляла "принести себя в жертву для спасения всей семьи". Дочь дала это согласие; дала его просто, безусловно, без паясничанья и гримас, с достоинством, как и все, что она ни делала. Мать облила слезами это восхитительное личико, потом стерла следы их с ее чудных синих глаз и пошла к деду объявить о ее согласии.
С этих пор родители благоговели перед своею дочерью, а младшие сестры и брат почитали ее второю матерью, и она оправдала их доверие.
С той же бесстрастной улыбкой, с тем же горделиво-покойным взглядом, с которыми она в детстве каталась на саночках, занаряженных удалою тройкой из брата и двух сестер, но на этот раз с ясным сознанием свято выполненного долга, 18-тилетняя красавица пошла к брачному алтарю с своим почти 70-тилетним женихом. Брачный обряд совершил в церкви Покрова отец Борис Албенский.
Бог благословил этот союз. Тетка моя нашла в нем возможное счастье. Муж ее был чрезвычайно умен и образован, и ум его был одинаково приятен как для гостиных, так и для тихой домашней жизни. Он искренно и горячо полюбил ее семейство; дед и бабка любили и почитали его, как их лучшего друга, младшие члены семьи видели в нем второго отца. Чтобы не разлучать тетки с ее родителями, он купил ей соседнее имение в 2000 душ и построил там каменный дом.
В первую зиму после свадьбы, граф Стройновский попробовал вывозить свою жену. Не помню теперь, куда был ее первый выезд; помню только, что первый контрданс она протанцевала с государем Александром Павловичем, а затем весь вечер танцевала со страшнейшим из ловеласов того времени, графом Чернышевым (Александр Иванович). Произведенный ею эффект доходил до фурора и испугал старого графа; первый выезд моей тетки был и последним. Она, впрочем, никогда и не возбуждала об этом вопроса, все более и более погружаясь в свой величавый индифферентизм.
Пушкин не был с нею знаком, но ходил, говорят, в церковь Покрова, что в Коломне полюбоваться ею; там ее можно было видеть каждый воскресный и праздничный день. Затем появился "Домик в Коломне", где тетка моя, под названием графини, изображена с поразительною верностью.
Вслед за рождением дочери, супругов постигло тяжкое горе: граф всю молодость занимался адвокатурой, в которой стяжал громкую славу. Привычка "процессовать" сделалась страстью его старости, и страстью крайне неудобной для сенатора, ведущего дела в том же сенате. Дела графа Стройновского вел, как я уже сказал, Кохановский, а дела его противников Леляновский; чтобы задобрить последнего, и ему давали кое-какие делишки, а иногда просто выплачивали субсидию.
На одной из дружеских попоек, Леляновский объявил Кохановскому, чтобы он передал своему графу, что, если он не уплатит ему столько-то, то будет его век помнить. Кохановский исполнил поручение; граф заупрямился; прошел месяц, успели уже об этом позабыть, как вдруг Стройновский был уволен от службы.
Оказалось, что Леляновский написал от имени своего доверителя прошение, в котором говорилось, что "проситель не может ожидать себе от сената правосудия, так как ведет дело против сенатора, который, вдобавок сам же участвует в решении собственных дел". Это возмутило императора Александра, и он не только без суда и следствия, но даже без спроса обвиняемого, позорно отставил его от службы.
Стройновский продал свой петербургский дом, знаменитую коллекцию картин и статую Кановы, вывезенную из Италии, и многое другое и для поправления обстоятельств отправился в деревню. Длинна и тяжела показалась эта зима моей бедной тетке, в первый раз в жизни разлученной со своей семьей. Но на лето, дед с бабушкой и дочерями приехали в деревню к графу и общая семейная жизнь потекла прежней колеей.