Вечер выдался особенно промозглым. Ноябрьский ветер швырял в лицо колючие капли дождя, а я мечтала только об одном – поскорее оказаться дома. День на работе вымотал окончательно: очередное сокращение штата, новые обязанности, которые придётся взвалить на себя, и начальник, которому вечно всё не так. Единственное, что грело душу – мысль о горячей ванне и чашке травяного чая.
Я достала ключи, привычным движением провернула в замке. Странно, в прихожей горит свет – обычно Андрей в это время ещё на работе. Шагнула вперёд и тут же споткнулась о какие-то коробки, едва удержав равновесие. В полумраке различила несколько картонных ящиков, какие-то пакеты... Что за?..
– Оленька, ты уже дома? – голос Андрея звучал непривычно взволнованно. – Иди к нам, у меня сюрприз!
Сюрприз? В последний раз, когда он говорил эти слова, мы поехали на выходные в Питер. Но сейчас что-то подсказывало – ничего похожего меня не ждёт.
В гостиной горел верхний свет – непривычно для нашего уютного вечернего полумрака. На диване, где обычно валялись мои любимые подушки с котами, сидела Татьяна Ивановна. Рядом – сияющий Андрей. А подушки... подушки почему-то лежали на кресле, аккуратно сложенные стопкой.
– Оля, представляешь, какая радость! – Андрей вскочил, обнял меня за плечи. – Мама теперь будет жить с нами! Я же говорил, что ей тяжело одной, а тут квартиранты съехали... В общем, решили, что нечего ей там прозябать!
Татьяна Ивановна улыбнулась той самой улыбкой, которую я помнила с первой встречи – чуть снисходительной, будто говорящей "ну что с вас взять". Встала, расправила складки на своём идеально выглаженном платье:
– Андрюша так настаивал... Да и правда, что я там одна? А тут хоть помогу вам по хозяйству. А то вижу – пыль на шкафу, и шторы давно не стираны...
Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. В висках застучало, к горлу подкатила тошнота. Сумка выскользнула из рук, с глухим стуком ударилась об пол.
– Ой, осторожнее! – Татьяна Ивановна метнулась к сумке. – У меня тут ваза хрустальная, ещё разобьёшь... Я её пока на антресоли убрала, твою-то. Эта больше подходит к интерьеру.
Я смотрела на вазу – массивную, с витиеватым узором. Свою любимую, тонкую и изящную, мы выбирали вместе с Андреем. Первая совместная покупка в наш дом. Теперь она на антресолях.
– Андрей... – голос дрогнул, я перевела дыхание. – Можно тебя на минутку?
– Конечно! Мам, мы сейчас, – он всё ещё улыбался, но в глазах мелькнуло беспокойство.
Я молча развернулась и вышла в коридор. За спиной послышались его шаги и голос Татьяны Ивановны:
– Ты бы курицу разморозил, сынок. Я завтра такой обед приготовлю – пальчики оближете!
После бессонной ночи голова гудела, как пустой колокол. Я не сомкнула глаз – лежала, прислушиваясь к незнакомым звукам в квартире: шорохам, скрипу половиц, звяканью посуды на кухне. Татьяна Ивановна, похоже, решила устроить ночную ревизию нашего хозяйства.
К семи утра я не выдержала – побрела в ванную. Дверь оказалась заперта. Из-за неё доносился плеск воды и негромкое мурлыканье – свекровь напевала "Миллион алых роз".
– Татьяна Ивановна, – я постучала, стараясь, чтобы голос звучал ровно, – мне нужно на работу к девяти...
– Ах, Оленька, я только начала! – голос из-за двери звучал безмятежно. – Знаешь, у меня давление, нужно полежать в тёплой водичке. Ты же понимаешь?
Я понимала. Полчаса спустя, когда время поджимало, а Татьяна Ивановна всё ещё нежилась в ванной, я особенно остро понимала, что мой дом перестаёт быть моим.
Вечером, вернувшись с работы, я застала идиллическую картину: Андрей с мамой на кухне, запах свежесваренного борща, накрытый стол. Моя картофельная запеканка, которую я приготовила вчера, сиротливо стояла в углу.
– Садись, дорогая! – Андрей лучился счастьем. – Мама такой борщ сварила – пальчики оближешь!
– А запеканку... – начала было я.
– Ой, Оля, – Татьяна Ивановна всплеснула руками, – я её в холодильник убрала. Борщ-то полезнее, да и Андрюша его с детства любит. Правда, сынок?
Андрей уже зачерпнул полную ложку, блаженно зажмурился:
– М-м-м... Как в детстве!
Я смотрела, как он ест. Каждое его движение, каждый довольный возглас отзывались глухой болью где-то под рёбрами. Вчера он точно так же хвалил мою стряпню. А сегодня даже не взглянул на запеканку.
– Оленька, – Татьяна Ивановна присела рядом, – я посмотрела, как ты гладишь рубашки Андрюши...
"Началось", – подумала я.
– Ты их неправильно складываешь. Вот смотри, – она достала безупречно выглаженную рубашку, – рукава нужно вот так, а воротничок...
Я механически кивала, глядя в тарелку. Борщ остывал, но есть не хотелось. В голове крутилась дурацкая мысль: интересно, а мои любимые чашки она тоже "пока убрала"?
– И ещё, милая, – Татьяна Ивановна не унималась, – я заметила, ты мясо жаришь. Это неправильно – нужно тушить. Андрюша с детства любит тушёное мясо, правда, сынок?
– Ага, – отозвался он с набитым ртом, – мама дело говорит!
Вечером я стояла у окна в спальне, глядя на мокрый асфальт внизу. За спиной Андрей что-то рассказывал про работу, но я не слушала. В голове пульсировала одна мысль: "Это больше не мой дом".
– Оля? Ты меня слышишь? – Андрей тронул меня за плечо.
– Да, конечно, – я повернулась, натянув улыбку. – Просто устала.
– Мама говорит, ты весь день какая-то напряжённая...
"Мама говорит..." Я прикусила губу. Внутри поднималась волна – горячая, злая. Нужно было что-то сделать, что-то сказать... Но я молчала. А за стеной Татьяна Ивановна гремела посудой, напевая свои "Миллион алых роз".
– Андрей, нам нужно поговорить.
Часы показывали почти полночь. Мы лежали в постели, каждый на своём краю, будто между нами пролегла невидимая граница. Я собиралась с духом весь вечер, репетировала слова, но всё равно голос предательски дрожал.
– М-м? – он оторвался от телефона, где листал какие-то новости. – Что-то случилось?
"Что-то случилось?" Я едва сдержала истерический смех. Три дня. Всего три дня прошло с появления Татьяны Ивановны, а такое чувство, будто целая вечность.
– Мне... мне тяжело, – слова царапали горло. – Давай обсудим эту ситуацию.
– Какую ситуацию? – он нахмурился, откладывая телефон.
– Твоя мама... – я запнулась, подбирая слова помягче. – Это было очень неожиданно. Ты даже не спросил моего мнения.
Андрей резко сел на кровати. В полумраке его лицо казалось чужим, незнакомым.
– Ты это о чём? Что значит "спросил мнения"? Это моя мать, Оля! Она пожилой человек, ей нужна помощь...
– Я понимаю, но...
– Что ты понимаешь? – его голос стал жёстче. – Она там одна, в пустой квартире. А ты... ты преувеличиваешь! Подумаешь, пару замечаний сделала...
Я сжала зубы. "Пару замечаний"? А переставленная мебель? А бесконечные "а вот в моё время"? А его восторги по поводу маминой готовки?
Утро встретило меня головной болью и запахом жареного лука с кухни. Татьяна Ивановна уже хозяйничала вовсю.
– Доброе утро, соня! – пропела она. – А я уж завтрак приготовила. Андрюша любит, чтобы с утра горяченькое...
Я молча прошла в ванную. Слава богу, хоть сегодня она не заняла её на два часа.
Вернувшись с работы, я не сразу поняла, что изменилось в гостиной. Потом дошло – исчезла моя любимая ваза с камина. Та самая, которую мы купили в антикварном магазине на годовщину свадьбы.
– Татьяна Ивановна! – мой голос эхом отразился от стен. – Где ваза?
– А, эта? – она выглянула из кухни. – Убрала. Не подходит она к интерьеру, милая. Я свою поставила, хрустальную. Посмотри, как красиво!
Что-то оборвалось внутри. Последняя ниточка терпения лопнула с почти слышимым звоном.
– Не подходит? – я подошла к камину. – А вы спросили меня? Это мой дом, между прочим!
– Ну что ты кипятишься? – она всплеснула руками. – Теперь здесь живу и я. Имею право...
– Право? ПРАВО?! – я сорвалась на крик. – А у меня есть права? Или я теперь никто в собственном доме?
Хлопнула входная дверь – вернулся Андрей. Замер на пороге, переводя взгляд с меня на мать.
– Что происходит?
– Что происходит?! – я развернулась к нему. – Ты вообще меня слышишь? Это больше не наш дом – это её дом! Она командует, указывает, переставляет вещи...
– Прекрати истерику! – он повысил голос. – Ты ведёшь себя как эгоистка! Это моя мать!
– А я кто? – слёзы душили, но я не позволяла им пролиться. – Я твоя жена! Или уже нет?
Повисла оглушительная тишина. В коридоре стояла Татьяна Ивановна, прижав руку ко рту. Она всё слышала. Каждое слово.
– Знаешь что... – я развернулась и пошла к двери.
– Куда ты? – В голосе Андрея появились нотки паники.
– К Лене. Переночую у неё. А ты... ты подумай хорошенько, чего ты хочешь. И кто для тебя важнее.
Дверь захлопнулась за моей спиной с таким грохотом, что задрожали стены. Или это дрожала я сама? Уже в лифте я достала телефон, набрала номер подруги. Гудки били по ушам.
– Лен? Это я. Можно к тебе?...
У Лены я проплакала полночи. Она не утешала – просто сидела рядом, подкладывала салфетки и иногда подливала горячий чай с мёдом. Под утро забылась тяжёлым сном.
Телефон разрывался от звонков Андрея. Я не отвечала. Что тут скажешь? "Прости, дорогой, я была не права, когда потребовала уважения к себе в собственном доме"?
К вечеру следующего дня я всё-таки вернулась. Дверь открыла Татьяна Ивановна. Она выглядела непривычно растерянной, будто постарела за эти сутки на несколько лет.
– Оленька... – начала она, но я молча прошла мимо.
В спальне сложила несколько вещей в сумку. Ночевать здесь я больше не собиралась – по крайней мере, пока не разберёмся с этим... со всем этим.
– Оля.
Я вздрогнула. Андрей стоял в дверях – небритый, с красными глазами. Похоже, он тоже не спал эту ночь.
– Я просто забираю вещи, – мой голос звучал хрипло.
– Пожалуйста... давай поговорим.
– О чём? – я застегнула сумку. – По-моему, вчера всё было сказано.
– Я всю ночь думал, – он провёл рукой по лицу. – Ты права. Я должен был обсудить это с тобой. Я... я облажался.
Я замерла. За пять лет брака я ни разу не слышала от него признания своей неправоты.
– Понимаешь, – он сел на край кровати, – когда мама позвонила, сказала про квартирантов... Я просто представил её одну в пустой квартире. И как-то... В общем, я даже не подумал, как это будет для тебя.
– Для меня, – эхом отозвалась я. – А ты знаешь, каково это – чувствовать себя чужой в собственном доме?
– Оленька... – голос Татьяны Ивановны заставил нас обоих вздрогнуть. Она стояла в дверях, прижимая к груди какой-то свёрток. – Можно?
Я молча кивнула. Что ещё остаётся?
– Вот, – она развернула свёрток. В нём оказалась та самая ваза – моя, с камина. – Я её не убрала, как сказала. Хотела, но... не смогла. Она ведь ваша. Ваша память.
Её голос дрогнул.
– Знаешь, я ведь как лучше хотела. Думала, помогу, научу... А получилось – разрушаю. Не хочу я этого. Не для того сына растила, чтобы семью его рушить.
Она поставила вазу на комод, расправила кружевную салфетку под ней.
– Я съеду. Квартиру свою сдавать не буду – вернусь туда. А вы... вы живите. Я по выходным буду приходить, если позволите.
– Мама... – начал было Андрей.
– Молчи, сынок, – она покачала головой. – Я всё правильно говорю. Неделя не прошла, а я уже всё перевернула с ног на голову. Нельзя так. У каждого должен быть свой дом.
Я смотрела на вазу. Солнечный луч, пробившийся сквозь тучи, играл в её гранях, рассыпая по стенам радужные блики. Как тогда, когда мы только принесли её домой...
– Мне так жаль, – голос Андрея звучал глухо. – Я не должен был...
– Не должен был, – согласилась я. – Но ты хотя бы понял это.
Мы стояли втроём в неловком молчании. Потом Татьяна Ивановна тихо вышла, прикрыв за собой дверь. В коридоре послышались её шаги – она шла на кухню. Видимо, привычка заваривать чай в трудные минуты была у нас общей.
– Останешься? – тихо спросил Андрей.
Я посмотрела на сумку, потом на вазу. Потом на него – осунувшегося, небритого, но такого родного.
– Останусь. Но нам многое нужно обсудить.
Прошла неделя. Мы с Андреем помогали Татьяне Ивановне перевозить вещи обратно в её квартиру. Коробки, которые ещё недавно появились в нашем доме как молчаливые захватчики, теперь покидали его под мерный гул грузового лифта.
– Ой, осторожнее с этой! – Татьяна Ивановна всплеснула руками, когда я подняла очередную коробку. – Там сервиз...
Я улыбнулась. Впервые за эти дни – искренне.
– Не волнуйтесь, я аккуратно.
Она посмотрела на меня как-то по-новому, будто впервые увидела.
– Знаешь, Оля... – начала она, потом запнулась. – Я ведь только сейчас поняла. Ты очень хорошая хозяйка. И жена хорошая. А я...
– Давайте просто забудем, – я поставила коробку в прихожей её квартиры. – Все мы наделали ошибок.
Андрей затаскивал последние сумки, стараясь не встречаться взглядом ни со мной, ни с матерью. Чувство вины всё ещё грызло его – я видела это по опущенным плечам, по тому, как он суетился, пытаясь всем помочь одновременно.
– Сынок, – Татьяна Ивановна присела на диван, похлопала рядом с собой. – Иди сюда. Ты тоже, Оля.
Мы сели – неловко, будто на первом свидании. Я чувствовала тепло Андрея рядом, но между нами всё ещё была та невидимая стена, которую предстояло разрушить.
– Вот что я вам скажу, – она расправила складку на скатерти. – Я прожила долгую жизнь. И знаете, чему научилась? Счастье – оно хрупкое. Как тот хрусталь, что я так берегу. Разбить – легко, а склеить...
Она помолчала, собираясь с мыслями.
– Я ведь как думала? Сыну помогу, невестку уму-разуму научу... А получилось – чуть не разрушила то, что вы сами построили. Простите меня.
– Мам... – Андрей дёрнулся к ней.
– Нет, дай договорю, – она покачала головой. – Каждой семье нужно своё пространство. А я буду приходить в гости. По воскресеньям, например. Буду печь те пирожки, которые ты любишь. И Олю научу, если захочет.
Я почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Татьяна Ивановна встала, прошла на кухню. Послышался звон чашек – она принялась готовить чай, будто это самое важное дело на свете.
Мы с Андреем остались одни. Он взял меня за руку – осторожно, словно боясь, что я отдёрну её.
– Я был таким идиотом, – его голос звучал хрипло. – Прости. Я больше никогда...
– Никогда не примешь важное решение без меня? – я закончила за него, слабо улыбнувшись.
– Никогда, – он сжал мою руку крепче. – Клянусь.
С кухни потянуло ароматом свежезаваренного чая и... корицы? Я принюхалась.
– Это яблочный пирог, – донёсся голос Татьяны Ивановны. – По бабушкиному рецепту. Садитесь, остынет!
Мы переглянулись с Андреем и рассмеялись – впервые за эту безумную неделю. Что-то неуловимо изменилось в воздухе. Может быть, это был запах пирога. А может – запах дома, который снова становился нашим.
Вечером, уже в своей квартире, я расставляла вещи по местам. Ваза вернулась на камин, любимые подушки – на диван. Андрей молча помогал, иногда украдкой поглядывая на меня.
– Знаешь, – сказал он вдруг, – мама права. Счастье действительно хрупкое.
Я подошла к нему, обняла:
– Зато теперь мы знаем, как его беречь.
За окном догорал закат, окрашивая небо в нежно-розовые тона. Где-то вдалеке слышался шум города, но здесь, в нашей маленькой крепости, было тихо и спокойно. И пахло домом. Настоящим. Нашим.