Гоу Маньчжоу

«Идеальное будущее – это наше прошлое…».

Из речи императора Пу И на торжественном

собрании, посвященном пятидесятилетию

образования Маньчжоу-Го

Синьцзин, 1982 год

На главной площади Харбина висел плакат размером десять бу на восемь чжан, плюгавый лик Пу И с него взирал. Император был изображен в плешивом окружении буддийских лам, его медали на мундире сияли, как созвездие Ковша.

Кья Сан, поднявши плечи, сжимая ягодицы, походкой пьяного пингвина, пробирался сквозь толпу, состоявшую из оживленных, вертлявых туристов и недовольных, подавленных харбинцев. Он судорожно старался держаться непринужденно. Ну да, аж кисти рук от беззаботности сводило.

А в самом деле, размышлял Кья Сан, кому какое дело? Простой студент из «политеха» в пуховике и с тубусом в руке идет куда-то по своим делам. Чего такого? Все штатно. Но не остывало ощущение ближайшего присутствия ребят с горячими сердцами – хладноголовой и чисторукой контрразведки. Это естественно. Харбин – третий город Империи, и центр его должен контролироваться как государственными органами, так и императорской гвардией.

Гвардия, вон она, сутулится под тяжестью бронежилетов у мавзолейчика памяти предков, а также вокруг каменной снежинки – государственного герба, воздвигнутого недавно вместо мраморной стелы с текстом «сентябрьских указов Императора», начинающихся с гипертонического тезиса: «Мы должны крепко помнить, что в прошлом Маньчжурия правила Восточной Азией. А также все народы мира должны об этом вечно помнить». А далее, собственно, сам текст сентябрьских указов – семьдесят тысяч сто пятнадцать слов, сто восемь знаков «%», две тысячи четыреста одно слово «будет». Это известно каждому школьнику. Со времени «сентябрьских указов» минуло девятнадцать сентябрей, а как-то ничего и не сбылось. Поэтому убрали эту стелу с глаз долой. Поставили герб, теперь его гвардейцы охраняют. Каменную глыбу – охраняют. А на прошлой неделе в соседнем квартале изнасиловали курьера из Бюро Доставки – никто не спохватился.

Кья Сан посматривал вокруг, но ничего опасного не видел. Туристы фотографировались, местные гуляли целеустремленным строем, гвардейцы покачивались, нарисованный император заботливо глядел через очки, хмурое солнце прикрылось тучей и бросало лучи наугад и не ласково.

Сан делал вид, что внимательно рассматривает монумент – точную копию столичного, установленного у императорского дворца в Синьцзине. Памятник семи самоубицам – членам Императорского Госсовета, переметнувшихся в сорок третьем на сторону антигитлеровской коалиции. Иногда предательство во благо. В результате сепаратного кидалова государству Маньчжоу-Го были даны гарантии суверенитета, японская армия несколько обиженная таким развитием событий под бой там-тамов удалилась в направлении дворца Хирохито, маньчжурский император Пу И обрел всю полноту власти, а семеро членов Госсовета в течении года переповешались в полном составе. А, нет! Один министр-волюнтарист с десятого этажа шагнул.

Кья Сан переместился ближе к монаршему изображению, незаметно открыл тубус, из него в руку выкатился крупный перезрелый томат. Сан выпрямил спину, руку отвел, размахнулся, как стрелок Хоу И, и метнул помидор в портрет Императора.

Оппозиция дело знает. У правителя Пу И будто лопнул прыщ на лбу, и красная вязкая масса потекла на переносицу.

Кья Сан рванул стопку прокламаций из кармана, швырнул их над собой, и побежал отсюда прочь на Сидиджицзе.

Неповоротливые гвардейцы переваливались через ограждение, начиная погоню за этим неприметным террористом. Прохожие шарахались от подхваченных слабым ветерком листов бумаги, только несколько туристов из любопытства, взглянули на содержание разбросанных Кья Саном листовок, где говорилось следующее:

«Граждане Маньчжоу-Го!

Именно так! Именно граждане! Вспомните об этом и перестаньте быть безмолвными подданными!

В этот день, ровно 67 лет назад в России произошла Социальная революция, давшая возможность трудящимся участвовать в государственных делах.

В шестидесятые годы свершилась Космическая революция, люди поднялись над атмосферой, высадились на Луне, сфотографировали Марс и Венеру. Начиная с семидесятых годов, в мире происходит Научная кибернетическая революция, последствия которой столь же грандиозны, сколь и желанны.

И когда всё человечество рвется вверх в будущее, наша Маньчжурия вдруг возымела желание не участвовать в мировом прогрессе, а вернутся в прошлое. Правительство провозгласило лозунг: «Возродим Империю». Последствия известны – вторжение в Мэнцзян. Монголы якобы должны вернуться под опеку Императора. Буряты якобы мечтают. Корейцы просятся сюда же. Правительство наше посматривает на Владивосток и Хабаровск – исконно маньчжурские земли.

Какого будущего мы ждем, граждане?! Империи, построенной по средневековым лекалам или прогрессивного государства? Может, хватит воевать и заняться внутренними делами?

Мы, «Прогрессивное Движение», выступаем за культурный рост, гражданское развитие и мирный прогресс. Мы требуем, чтобы на очередном пятилетнем референдуме был поставлен вопрос об объявлении наследника престола!

Вперед Маньчжурия!».

Туристы-иностранцы читали листовки и бросали их в ближайшие урны. Кому интересна сейчас пропаганда? Хоть правительственная, хоть антиправительственная. А пропаганда чужой страны может коснуться до чувств только не очень здоровых народов.

Еле касаясь земли, будто щекоча тротуары, Сан бежал по улице, мелькали встречные машины, чахлые деревья, подлые вывески ресторанов.

Равнодушие прохожих. Люди: силуэты – сутулость, одежда - стандарт, и лица, ленивые лица, напрочь лишенные любопытства. Трудно поверить, что это они три раза в год выходят на площадь, исступленно вопя во славу Империи и еженедельно на заводах и в офисах сурово клеймят зарубежные страны и внутренних наглых врагов, продавшихся маньчжуров-предателей. Они ненавидят, брызжут слюной, кричат о готовности лично душить тех, кто посмеет думать иначе, но вот хулиган, осквернивший священный портрет и… всем всё равно. Полное безразличие. Не город с людьми, а объект микологии. Странно это.

Бежал минут пятнадцать (или секунд? Часов?), возле своего Харбинского политехнического Сан забросил тубус (он еще в руке?!) в кусты и свернул на Цзяохицзе. Надо бы отдышаться, надо бы остановиться.

Возникла картина вчерашнего дня: институтский спортзал, мячики в ряд у стены, собрание ячейки оппозиции, двадцать человек.

«Коллективные письма – чушь это всё!», - громко сказал Сан, глядя уголком глаза на хрупкую Мэй.

«Хм, и что, и что?», - спросил Громила томным тоном.

«Громкая акция! Чтобы на грани!», - рубанул Сан, а Мэй одобрительно кивнула.

«Сделай, давай», - ласково пропел Громила, и все присутствующие прогудели в том же духе.

Тогда Сан взял со спины спортивного коня сверток спелых листовок и отправился на завтрашний подвиг. Но ничего умного за ночь не придумалось. А отступать – никак. Вот и бросил помидор в императорский портрет. Тоже в своем роде громкаяакция.

Кья Сан свернул в жилой квартал. Безликие шестиэтажки, безлюдный дворик, детская площадка. Сан перепрыгнул песочницу и нырнул в деревянный маленький дворец. А может быть, корабль. Строители детских площадок не очень заботились об архитектурной достоверности.

Не шевелясь, вдыхая очень мелко, только до ключицы, сидел на корточках Кья Сан. Сквозь щель между досок сочился пыльный свет.

Некстати вспомнился отец. «Спасибо тебе, сынок!», - сказал как-то он с беспредельным презрением. Государственный чиновник (целый дзаргучей – начальник пограничной стражи) не может простить сыну, что тот не одобряет войну на Халхин-Голе и не считает Благовещенск – маньчжурской территорией. И невыносимое молчание, молчание, длящееся до сих пор.

«Непонимание семьи, конец карьеры, тюрьма возможно. Ты подумай», - сказал Линь Фо на прошлый Новый год. Сан объяснял лучшему другу о справедливости, о мире, о будущем, а Линь тяжело напивался мутной сивухой, купленной в русском квартале. Кухня в общаге, тепло и комфортно, а теперь сидишь тут в дворце-корабле, в песочнице.

Сан что-то услышал, осторожно выглянул из укрытия. Во двор тяжело вкатились гвардейцы в количестве трех боевых единиц. Они осматривали двор дулами винтовок. Самый красивый бронежилет невнятно каркал в рацию.

Из дома напротив, обтирая куртками тяжелую дверь подъезда, вышли два пацаненка шести-семи лет, которые тут же пораженно уставились на военных. Покачивая антенной рации, как крысиным хвостом, бронежилет подошел к ребятне и что-то спросил. Кья Сан, естественно, не слышал вопроса, но вряд ли это был «который час?». Мальчишки крутили головами, не отводя от гвардейца восхищенных глазенок.

Бронежилет взмахнул алюминиевым хвостом, зазывая своих. После коротких переговоров гвардейцы удалились, как три печальных бегемота, возвращающихся с песков в родное свое болотце. Опасность отступила.

Выждав еще несколько минут, Кья Сан выполз из своего укрытия, стал разминать ватные ноги, то ли затекшие, то ли сведенные страхом.

Ад-дреналин, думал Сан. Вот уж точно адреналин. Куда там прыжкам с парашютом! Прыжки.… Вот мы, революционеры, народ отчаянный! Прыгнем в поток событий, разворошим прессованный мусор истории, а о путях отхода и не подумаем. Ох, и мудаки….

Нервно дергалась нога. Растереть? А, нет. Не нога, это один из пацанов тянет за штанину. Лохматенький мальчонка в желтых штанах что-то нюнит: «Дя-инь –ка-аа, дя -инь –каа!..».

- Дяинька-а! Я там не могю двель отклыть. Помоги, дяинька…

- Пошли. Что ж с тобой делать?.. – согласился Кья. Демократ всегда готов помогать людям. – Куда?

Они направились к дверям подъезда. Кья Сан еще подумал: а где второй?

На третьем этаже открылась лоджия, и молодая женщина закричала Сану о том, куда это ты сына моего повел, паршивый извращенец.

Кья Сан еще подумал: что-то не то.

А в это время мальчик вцепился в Кья руками, обняв его за ногу, вдруг заверещал: «Аси-си-сяй!!!»

Кья Сан подумал: что за беда? Мальчик–дебил? Сейчас еще зубами вопьется в ляжку…. И тут дошло!! Этот мелкий сученыш в желтых штанах не просто визжит, а со смыслом: «Полиция! Полиция!!». И мамаша его, раззявив рот на полбалкона, орет сынку: «Держи его, Сяо, держи!!!».

Сан выполнил футбольный навес, отправив дитятко ногой на край песочницы.

Делать ноги, смываться, бежать! Кья увидел гвардейцев, ведомых вторым пацаном. Хорошие детки! Особо ценно в них преждевременно развившееся, ложно понятое чувство гражданского патриотизма. Это же насколько переполнены чувством ложно понятого гражданского патриотизма их родители?! Скрываться, линять, уматывать! Кья Сан перебежал в соседний двор, который оказался глухим, непроходным,… закрытым,… тупиковым,… а что же делать? Куда?! В подъезд и на чердак? А толку? По ходу всё! Наверное, попался. У Нау Нина есть хороший адвокат….

Полутемный подъезд, оскал старых неровных ступеней, почтовые ящики с язычками газет. Кья Сан стоял на лестничной площадке между вторым и третьим этажом. Запах какой-то больничный стоит. Наверное, дезинфекция была. А что вам сделали деликатные тараканы? Странно это: вот мухи, они питаются падалью, заразу разную переносят, но к ним лояльное вполне отношение. С тараканами живем пять тысяч лет бок о бок, едим с одной тарелки, можно сказать, а все их убивают, убивают. Есть у насекомых сердце? У меня есть! Как оно выламывает ребра изнутри!

Враждебные сирены полицейских машин всё ближе, всё отчетливей. Сейчас выставят оцепление и не спеша…. Может сразу сдаться? Зачем приличным людям неудобства доставлять? Им тоже хочется домой, к тарелке с рисом, на сугубо стандартный диван, к жене и детям, к газетам и телеканалам. Надменным и сугубо официальным. А у нас в родном поселке мало телевизоров. И зачем надо было в институт поступать? Пошел бы в дровосеки и горя бы не знал. Тогда бы Мэй не встретил. А ты пошел бы в оппозицию, если бы не Мэй? Не пацифизм привел меня в Движение – либидо привело.

- Парень! Эй… - на втором этаже приоткрылась дверь, высунулась совершенно седая голова со славянским литым носом. – Эй… сюда иди…

Сан, прежде чем успел что-либо подумать, инстинктивно протиснулся в проем двери.

Человек, поманивший его в квартиру, был очень стар, не азиат – европеец и, судя по винному запаху – русский. Он был одет в рубашку из хорошей ткани, рукава которой неряшливыми калачами закатаны до локтей. Его пустой рот имел насмешливое выражение, даже коричневатый зуб над бледной губой торчал с отчетливым ехидством. Глаза живые, умные.

В прихожей старик медленно поднял тонкую руку к лицу юноши, пошевелил пальцами, и, сложив их в сложную фигуру, отвесил звонкий щелбан по носу Кья Сана.

- Хе, - удовлетворенно усмехнулся старик. – Пошли в комнату. Тапочки накинь только.

Старик прошаркал в комнату и остановился у окна. Кья Сан, не обнаружив тапочек, прошел следом, остановился, прислонившись к косяку.

- Ловят кого? Тебя? – спросил старик, внимательно глядя на улицу.

- Меня, - вздохнул Кья Сан. Глупо было бы отрицать.

- Украл чего?

- Нет.

- Политический, - произнес дед с некоторым даже весельем.

Кья Сан вздохнул и ничего не ответил. Он оглядывал комнату, обстановка которой могла бы быть охарактеризована как что-то среднее между несчастной бедностью и сознательным аскетизмом. Стены – древняя известка. Стол, стулья, кресло, диван и торшер – трухлявая старина, но телевизор, видак и приемник – последней модели. По всему, здесь должен стоять затхлый запах старости, но его не было.

Старик покинул подоконник, подошел к Сану.

- Садись, - велел он. – Вот, на стул.

Сан опустился на краешек стула. Он прислушивался к себе. Апатия, родившаяся было в душе, отмирала; по венам вскользь покалывала надежда.

Стоявший рядом хозяин квартиры приподнял подбородок и солидно откашлялся.

- Воропаев. Антон Васильевич, – представился старик и с достоинством добавил. – Есаул.

- Кья Сан. Студент.

Старик медленно опустился в кресло, заострились узкие колени, обтянутые зеленоватыми брюками необычного покроя.

- Так и чего ты, Кья Сан студент, набедокурил, если тебя такая армия ловит?

- Там просто… - выдумывал Кья. – Подрался там с одним… он вроде как меня! А я ему... А он спиной на витрину. Витрина хлесь! И рассыпалась А эти: стоять! А я бежать.

- Бывает, - покачал головой старик. – Бывает, - сказал он уже другим тоном. –– И хуже! Чего врать-то? Стала бы гвардия за кем-то гоняться из-за банальной хулиганки. Гвардия преступников не ловит, у нее другие задачи. Так что ты мил-человек, по всему, террорист. Ты, это, из недовольных что ль? Пятиколонный революционер? И как только они вас размножают.

- Кто?

- Да уж известно кто! Всех недовольных производят в ихнем посольстве.

- В чьем?

- В й-йихнем! – многозначительно моргнув бровями, припечатал старик. И кулачком по подлокотнику постучал.

- А сам по себе я не могу быть чем-то недовольным? – с неприязнью проворчал Кья.

- А чего тебе? Жрать нечего? Есть? Ну и всё, чего еще.

Кья Сан хмыкнул и стал смотреть в стену.

- Да ты не дуйся! Я ж не со зла, – сказал после паузы есаул Воропаев. - Не очень люблю просто революционеров. В силу исторических причин.… Так ты чего натворил, студент? Мне можно рассказать, я в ваши китайские распри не лезу.

- Я – маньчжур, - покусывая губы, выдавил Кья Сан. А потом взял и рассказал всё, как было в двух словах. В шести – «я бросил помидор в портрет императора». Ну и седьмое добавил, чтобы подольстись к старику, - это самое знаменитое русское «млть!», которому Кья Сана научили советские рокеры из Омска, случайно встреченные в тайге во время турпохода.

Воропаев, поджав губы, потряс головой – так выглядит стариковский смех.

- Да ты – матерый мятежник, - сказал он. – Это надо же! Таким никчемным овощем, и в неприкосновенный образ! Зачем помидором-то, когда хурмы до хурмы? Значит ты из этих… либералы-прогрессисты? Хорошо, не коммунист – придушил бы. А с тебя достаточно в контрразведку сдать! С девятьсот девятнадцатого года никого не сдавал в контрразведку. А так хотелось иной раз! Тебя мне сам байкальский Будда послал. Надо… надо сдать тебя. Непременно.

- Как вам будет угодно, - безразлично согласился Кья Сан и снова уставился в стенку.

- Был такой случай. В одном городе, это в России – а там же пьют страшно, как вы все предполагаете. И иной раз не ошибаетесь – в трактире висел портрет государя. И, значит, хорошо такой выпивший крестьянин… э-э, пусть будет Иванов. Этот Иванов, значит, плюнул на портрет императора. Само собой донесли о сем событии, куда надо. А доносить у нас любят, чего греха таить. И Иванова арестовывают, значит, жандармы. Туда-сюда, быстренько суд, приговаривают его там к вечной каторге. И несут приговор на утверждение царю. Тот спрашивает, что такое? Ему отвечают, так и так, плюнул на августейший портрет. Тогда государь говорит: передайте Иванову, что я тоже на него плюю. И отпустите, пусть идет куда хочет. Этот Иванов с тех пор царя обожал просто. Такая история. А Иванов в России это такая фамилия, что всё равно, что никто, и в то же время все. Чего молчишь? Это я к тому, что тот император мудро поступил. Нельзя за портрет на каторгу... – старик похрустел суставами шеи. - Слышишь, громыхает в подъезде? Сейчас прочесывать будут. Поквартирный обход. Если не открыть, так вызовут коменданта и всё равно вскроют… Н-да… Я помню тоже не хуже тебя в Иркутске скрывался, хотели адмирала отбить… Это ж сколько мне было? Тебе сколько лет?

- Двадцать.

- А мне, значит, было двадцать два. Или двадцать один? – раздался звонок в дверь. – О! Стучат. Ну-ка помоги подняться. Ох, грехи наши тяжкие. Иду!! – прокричал старик в сторону двери. – Минуту! Иду!

Старик снял со спинки, свободного стула пиджак и вышел в прихожую.

Кья Сан глядел в пол. Пыльный ковер топорщился ворсинками. Бесцветный старый ковер, только выбросить. Так и жизнь.… Арестуют, бумагу в деканат пришлют.… А я стану героем? А зачем?... И кому это было надо? Ведь большинству ничего не надо, лапша – и хорошо. Лапша в пиале, лапша на ушах – счастье. За три секунды – всё!! Героизм…. Курсовая по оптике…. Скоро зима….

Кья Сан ждал и не ждал, он как будто отключился, но самым-самым краешком сознания фиксировал звуки в прихожей.

Сначала, настойчивый невнятный бубнеж. Потом, «Ч-что? Как-кой еще обыск?».

Приглушенный бубнеж.

«Вы ополоумели, фельдфебель?! Гауп-вахта! На Халхин-Гол!! В Мэнцзян отправлю!!!».

Извинительный бубнеж. Даже не бубунеж – скулеж виноватый.

«Пшли вон! Ко всем Чжун Куям!!!»

Щелчки дверного замка, шарканье тапок. Дыхание над ухом. «Обделался, студент?».

Кья Сан поднял голову. Старик в пиджаке. Но это не пиджак. Это же китель! Старый утрёпаный китель, а на груди…. А на груди – Звезда Маньчжурии. А справа на груди – синий треугольник «Почетный сотрудник контрразведки».

Щелбан по кончику носа. Воропаев Антон Васильевич, бывший есаул. Прямая спина, брови вразлет, бледные губы резкой чертой, блеклые глаза смеются зло.

- Как-то так, - сказал старик. Он будто сбросил несколько десятков лет. Может вставная челюсть так молодит?

Сан вдохнул как можно глубже, досчитал до пяти и выдохнул, считая до семи.

- Вы меня не выдали.

- Не, - беззаботно сказал старик. – Мне пока что любопытно. И есть такая установка – бунтовщиков не выдавать. Русский, понимаешь ли, характер. Стенька, да Емелька – былинные герои наши…

Кья Сан засомневался.

- Насколько мне известно, - сказал он. – В Москве сейчас…

- Сейчас Москва не Россия, - жестко сказал Антон Васильевич. – Это Совдепия. А Россия шесть десятков лет тому перебралась в Харбин. Как перебралась? Бежала. В Харбин и прочие парижы. Чаю хочешь?

Сан неуверенно кивнул.

- Там кухня. Тащи. Мне кофе. Неполная ложечка сахара. Быстр-ро!

Кипятя воду в электрическом чайнике, Сан подумал, что таких перепадов эмоционального состояния у него никогда не было. Так и психом станешь. И дед этот мутный, может он гвардейцам что нашептал или знак подал, а сам в доверие втирается. Надо же, чай предлагает! Бывший контрразведчик, еще и русский. Хотя русских в Маньчжоу-Го хватает. Но спецслужбист! Выдающейся старикан.

- У этой партии чайников один недостаток есть, - сказал Сан, вернувшись в комнату. – Вот здесь на входе провод перегорает.

- Насчет партии чайников… - старик помешал кофе в чашке. – Давай, рассказывай, дружок, о вашей организации. Тебе сейчас уходить никак нельзя, там эти ребята. Так что будем время коротать за беседой. Мне пароли и явки не к спеху, ибо пребываю в глубокой печальной отставке. Но баш на баш, потешь любопытство, отдавай долг за укрытие.

- Спасибо вам. Мне сейчас эти проблемы не очень.

- А когда гадил, студент, о чем думал?

- Я никому не гадил. Обозначал гражданскую позицию.

- Славно.

Антон Васильевич отхлебнул из чашки. У него были ухоженные ногти. И руки твердые, не старческие. Кья Сан стал рассказывать. Сначала неохотно, потом – живее. Воропаев иногда задавал вопросы. Беседа шла в разной тональности: от допросных мотивов до светских. Сан как-то незаметно для себя все и рассказал. О несогласных с маньчжурской экспансией, о Движении, о целях. О том, как их преследуют, а за что? За что преследовать?! В чем преступление сказать престарелому Императору: «Уходи». Назначай нормального наследника и давай. Вперед Маньчжурия. Гоу Маньчжоу! Или даже… А почему бы не республика? Тогда императора – на покой.

Воропаев легко взмахнул рукой.

- Знаешь, студент, доводилось мне как-то по долгу службы ознакомиться с одной книжонкой в жанре… э-э, альтернативной истории. Для таких, как ты, запрещенной, естественно. Называется «Человек в высоком замке», автор – некий Филип Дик. Так там по сюжету – смех и грех! – его величество Пу И был арестован советскими войсками.

- Оптимистично, - шепнул Кья Сан.

- А Маньчжурия стала частью Китая.

- О!

- Любопытный мир описывается, альтернативный. Будто бы Европа объединилась в европейский союз, а Советский Союз – наоборот. Он, значит, распался и бывшие части между собой воюют: Грузия с Арменией, Россия с Украиной, Сибирь с Великой Пермью, - тут есаул улыбнулся. – Это мне понравилось. Я ж сибиряк… в этом мире, где идут приключения героев, США стали ведущей страной, а Япония… хм, главной технологичной державой. Фантазия, конечно, у этого Дика! Не суть. А смысл в том, что арест Императора не принес свободы для Маньчжоу-Го – легла под Пекин. Там по сюжету Китай и Мэнцзян слопал. Тибет, между прочим. Уйгуров тоже… почему-то. Чем автору уйгуры так не нравятся? А за Вольную Сибирь спасибо – это да. Носил я бело-зеленый шеврон когда-то, Сибирская армия, все такое… н-да, проиграли мы, Царствие Небесное погибшим, - старик перекрестился.

Этот жест вывел Сана из мимолетной задумчивости, он сказал:

- Я вспомнил, есть у меня друг, - упомянув Линь Фо, студент заулыбался. – Начитанный. Как-то он рассказывал о теории Многомирия. Мультивселенной такой. По этой теории одновременно существует великое множество миров. Некоторые совсем чуть-чуть отличаются, некоторые – сильно. То есть вполне может быть, что существует такая Вселенная, где императора арестовали… ну и вся эта чушь про Японию с Америкой. Там такой мир, и если им рассказать, как оно на самом деле – не поверят! Скажут, фантастика. Альтернативная история.

- Интересный у тебя друг.

- Еще бы! Лучший, - и как всегда при упоминании Линь Фо нахлынула на Сана теплота. – В Мультивселенной возможен и такой мир, где вы победили в России.

Антон Васильевич горестно вздохнул:

- Да уж. Сколько погибло… а сколько миллионов людей, несогласных с Советами, оказались, как я, в изгнании? В одной Маньчжурии четыре миллиона,… хотя мне, допустим, жаловаться грех. Остался бы крестьянствовать в Каменском уезде на Алтае. А здесь – карьера, деньги и почет. Чего ты ухмыляешься?! Это рабочая квартира, у меня другой нормальный дом. И не один.

Сан представил, как Воропаев приезжает с шикарной виллы в эту халупу, чтобы встречаться с агентурой – старой и немощной, как он сам хочет казаться.

- Есть одно «но», господин есаул. Если бы в России победили ваши, то в изгнание отправились бы коммунисты. А это тоже миллионы ваших соотечественников. Не лучше ли как-то договариваться.

Антон Васильевич усмехнулся.

- Ты, студент, меня, что ли убеждаешь, что демократия – это неплохо? Договариваться! Ну-ну. Смотри, русские – третий по численности народ в Мачьжоу-Го. И как прикажешь в таком раскладе вести политику Империи на расширение… тьфу ты! На восстановление исторических земель от Байкала до Камчатки? Сложно. А так, хоть тебе и противно, но во славу Императора – ура! А он тебе именные часы, - Воропаев показал наручные часы, это оказались французские «Картье», он смутился. – Не эти. Те дома лежат. Они, правда, не ходят.

Есаул и студент расхохотались.

- Шесть часов, - сказал Сан. – Я пойду, наверное.

Сказал и напрягся. Сейчас ему скажут: куда ты пойдешь? В тюрьму? Мы тебя довезем. Или еще хуже – пиши расписку о сотрудничестве. Но Антон Васильевич ничего такого не заявил.

- Ты подумай вот о чем, - медленно проговорил Воропаев. – А стоит ли оно того? Да, это по молодости выглядит привлекательно, благородно. Борьба за правое дело, значит, за мир, справедливость. Но жизнь одна. Своя жизнь. Со своего опыта скажу, что, так как оно сложилось у меня… я бы не хотел, чтоб наши победили. Тогда, в России, в Гражданскую… А что мне эта Россия? Жизнь одна. А молодость – ее лучшая часть. Мне предлагали в антибольшевистское подполье, я отказался. Сгореть за миражи? Помирать за патриотизм? Нет. Не пожелал. И не жалею. Жизнь, есть жизнь. Нету ничего ценнее.

Как хлыстом по лицу! Ожгло, так ожгло! Всю дорогу до общежития Сан был, как в тумане. Жизнь одна. Как это просто! Все идеалы – мороки. Чепуха! Кретинизм! Ведь можно просто идти в харбинских сумерках. Купить по дороге булочку-баоцзы и съесть, глядя на воды Сунгари. А еще есть Мэй! Есть мама. С отцом помириться, он уже старый, нужно. Ведь потом себя проклянешь. Да я много о чем попечалюсь! Так хотел в институт, именно в этот, на факультет, который хотел. Будущая профессия – желанная, интересная, ну и оплачиваемая. И вот из-за помидорки по портрету… Это несправедливо! Но живем в таких условиях и надо приспосабливаться. Чтоб с ними бороться, нужно же быть борцом. А я не борец. Я не фанатик. К чему? Надо было вообще не выходить сегодня на улицу. Дурдом. И, кстати, нужно еще выяснить, почему мы так не любим тараканов? Мух, конечно, бьем, но без злобы. И меня прибьют. Ведь для большинства наш протест… Как там написал мне эпиграмму Линь Фо? «Поборник права и свободы, народовластия сторонник! Ты для маньчжурского народа –предатель, враг, пятиколонник».

Пятая колонна, пока в Испании не победила, считалась не очень хорошей для страны. Это потом… А победит ли в Маньчжурии вся эта демократизация с правами и свободами? А если победит, то когда? Сказали бы – в следующем восемьдесят пятом году, тогда я прав. Тогда могу и под арест потерпеть. А если сорок лет через? Это мне почти будет шестьдесят… Так это, как его? Ведь в шестьдесят я и не захочу перемен. Я Империи буду хотеть! Во-от… так оно и е-есть. Тогда зачем? Нужно отмотать! Невозможно. Нет отмотать не получится время пока что не имеет обратного хода и сегодня остаться дома уже не получится а так бы хотелось сволочи подтолкнули меня на дело которого не хотелось против желания вовлекли даже по-моему угрожали помидором по святыне никогда не помышлял я их не ем хурмы до хурмы тараканы и мухи простите меня не сообщайте в институт… стоп!!! Что толку истерить? Спокойно, спокойно. Вдох-выдох. Так. Исправить ничего нельзя. Это первое. Поступок был наиглупейший, это второе. Последствия могут быть неприятнейшие. Это третье. Исправить ничего нельзя это первое. Вывод? Нужно уравновесить. Но как? Как?!

На входе в общежитие дежурил старый вахтер, который по всем статьям проигрывал есаулу Воропаеву. Кья Сан подумал, что они еще встретятся с Антоном Васильевичем. Было такое необъяснимое, но четкое чувство.

В холле первого этажа студенты смотрели телевизор. Как всегда в это время (да и в любое другое) шла передача «Носороги», где восемь политиков, встав полукругом, ругали соседний Китай и лично товарища Дэна, а особо почему-то доставалось покойному Мао, притом исключительно за то, что он на девятом десятке имел больше ста наложниц. Зависть, наверное: тот – торопился жить, а эти – глотки дерут. Куда им наложниц? С такими и проститутка не каждая ляжет.

На лестнице стоял табачный запах, усиливающийся по мере приближения Сана к собственной комнате. В триста пятнадцатой стоял дикий смог, в котором Линь Фо был, как рыба в воде. Сейчас он спал на не заправленной кровати. Кья Сан приоткрыл окно. На тумбочке у Фо лежала книга, обернутая в старую «Харбин Сумбун», где красовалась карикатура на советского генсека Юрия Андропова. «Очень старая газета», - подумал Сан. Открыл книгу на заглавной странице. «Ясно, почему завернута», - подумал Сан. Книга называлась «Человек в высоком замке». Бывают же совпадения! Подумал Сан.

Сан подумал.

Ночь опускалась на Маньчжурию. В общежитии скоро отбой.

Кья Сан, расправив плечи, сжимая кулаки, пробился сквозь компанию студентов, встал к телефону-автомату. Трехзначный номер известен с детства. Здесь всегда отвечают. Дежурный сказал по уставу фамилию, но Сан не расслышал.

- В четвертом общежитии Харбинского политехнического, в комнате триста пятнадцать подданный Линь Фо хранит запрещенную литературу.

Повесил трубку. Голос навсегда зафиксирован на пленку. «Все только начинается», - подумал Сан.

Одобряете, господин есаул? Нет, понял Сан, не одобряет.

Ночь наступала над Харбином. На главной площади гвардейцы несут караул. На подсвеченном плакате Император инспектирует электростанцию – новый плакат, новый сюжет, только правитель бессменен. Из полицейского участка выезжает опергруппа. Следом – вторая, третья. В других полицейских участках тоже не спят, суетятся. Аресты, допросы, обыски. К каждому участку прикреплен мудрейший контрразведчик, особо вкусные предатели достаются спецслужбам. Маньчжуры пишут доносы, на каждом перекрестке есть специальный ящик для сигналов. В полночь все телевизоры ставят картинку с флагом, играет государственный гимн: «Мир наполняется светом, свет – это власть Императора, пусть же живет бесконечно Он, укрепляя огромные земли». В Бэйане казарма поднята по тревоге. В боевую готовность приведены ракетные части в Мукдене. В Хэйхэ дзаргучей смотрит в бинокль через Амур и вспоминает сына, они очень долго в ссоре. Все идет своим чередом. Тьма сгущается над Маньчжурией.

Автор: Максим Касмалинский

Источник: https://litclubbs.ru/writers/8584-gou-manchzhou.html

Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!

Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.

Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.

Читайте также: