Родной берег 209
Насте понадобилось время, чтобы принять свой диагноз. Первые дни она жила словно в тумане. В ушах вновь и вновь звучали слова врача, который, отводя глаза, осторожно сообщил ей страшную правду: детей у неё больше не будет.
Она механически выполняла привычные дела: работала, возилась с Ваней, готовила ужин, убиралась. Казалось бы, всё оставалось по-прежнему, но стоило ей остановиться хотя бы на минуту, как в душе разливалась ледяная пустота.
Ванечка чувствовал её боль. Когда Настя молчала, он прижимался к ней, заглядывал в глаза, осторожно касался её лица маленькими ладошками.
— Ма-ма-ма-ма, — лепетал он, стараясь поймать её взгляд.
— Мамочка здесь, малыш, — шептала она, целуя его в макушку.
Но дни шли, и заботы постепенно оттесняли её переживания. Однако одно нерешённое дело не давало ей покоя. Настя давно обещала себе, что, когда все бумаги на усыновление Вани будут окончательно оформлены, она отправится к Нине Николаевне. Ей нужно было рассказать правду: Пётра больше нет. Но его сын — вот он, этот кудрявый мальчишка, который сейчас болтал ножками, сидя у неё на коленях.
Она всё откладывала задуманное, прошло достаточно времени, и встреча должна была состояться.
— Ну что, малыш, — Настя поцеловала Ванину щёчку, — пора тебе познакомиться с твоей родственницей.
Она старалась говорить бодро, сохранять уверенность, но чем ближе они подходили к нужному дому, тем тревожнее сжималось сердце.
Последний раз, когда она переступала этот порог, Нина Николаевна смотрела на неё, как на жену для своего племянника. Но после отказа Насти взгляд этой женщины изменился. Для неё Настя стала виновницей всех бед. И, вероятно, эта позиция не изменилась до сих пор...
Настя глубоко вздохнула.
Она поднялась по знакомым ступеням, остановилась перед массивной дверью, постояла, пытаясь взять себя в руки. Затем постучала.
В ответ была тишина.
Настя постучала снова, уже громче.
За дверью послышались шаги.
Тяжёлые, неспешные, с глухим стуком трости. Конечно, это была Анна Андреевна. Преданная помощница во всех делах барыни.
Похоже, она совсем не ожидала увидеть здесь Настю. Во взгляде сначала мелькнуло удивление, а потом он мгновенно наполнился… нет, не просто неприязнью — ненавистью.
— Как ты посмела сюда явиться? — голос у Анны Андреевны дрожал, но не от слабости — от злости. — Забудь сюда дорогу! Ты разрушила здесь всё, а теперь опять сюда пришла?
Настя сглотнула, но не отступила.
— Мне нужно поговорить с Ниной Николаевной.
Анна Андреевна сузила глаза.
— Ей не о чем с тобой говорить.
— Пусть она решит сама, — твёрдо ответила Настя.
Секунда тишины показалась вечностью. Старуха готова была просто захлопнуть дверь. Но вместо этого резко развернулась и пошла в комнату.
— Подожди здесь, — бросила она через плечо.
Настя осталась на пороге. Ванечка тихонько зашевелился у неё на руках, словно почувствовал напряжение. Маленькие ручки обхватили Настю за шею.
Настя закрыла глаза, стараясь успокоить дыхание. Нужно собраться. Рано или поздно она должна была прийти. Должна была сказать.
В глубине прихожей появилась барыня.
Она постарела. От былой горделивой осанки не осталось и следа. На плечи навалилась тяжесть, от которой невозможно было избавиться. Лицо её осунулось, глаза казались усталыми. Но в этом взгляде всё ещё читалась сталь.
— Что тебе нужно? — голос звучал ровный, но властно.
Настя сделала шаг вперёд.
— Я пришла сказать вам о Петре.
Нина Николаевна вздрогнула.
— Я не хочу знать никакого Петра, — процедила она сквозь зубы, губы её скривились, будто от брезгливости. — Этот… неблагодарный, бездарный человек! Никаких денег он от меня больше не получит! Ты пришла сюда, чтобы снова меня обмануть? Вы с ним сговорились?
Нина Николаевна распалялась всё сильнее, голос звенел, и в нём было больше злости, чем боли. Видимо, всё что она сейчас говорила, было у неё совсем близко, и эти мысли, и эти слова просто ждали своего часа, чтобы вырваться на волю.
Настя старалась держаться. Она знала, что будет трудно, но не ожидала такой ненависти. Однако, у неё была цель. Сказать правду. Сказать и уйти. Насовсем.
— Мне ничего от вас не нужно. И Петру — тоже, — твёрдо сказала она.
— Он что, разбогател? — ядовито усмехнулась Нина Николаевна.
Настя молчала. Губы дрожали. Как сказать правду женщине, которая сейчас кипела злостью, но даже не догадывалась, какую боль ей придется выпить?
— Петра больше нет, — почти выкрикнула Настя.
Слова повисли в воздухе, не достигнув адресата.
Барыня по-прежнему сверкала глазами.
— Где он? Говори! Чего застыла?!
— Его нет… совсем, - почти прошептала Настя.
Наступила тишина. Нина Николаевна стояла неподвижно. Потом резко развернулась и пошла в комнату, ни слова не сказав.
Анна Андреевна, всё это время наблюдавшая за разговором, смерила Настю холодным взглядом и толкнула в спину.
— Иди вперёд, чего стоишь?
Настя глубоко вдохнула и шагнула вперед.
Нина Николаевна грузно опустилась в кресло, уставившись в одну точку. Казалось, она смотрела сквозь Настю, будто та была пустым местом. Лицо её оставалось каменным, только пальцы на подлокотнике нервно подрагивали.
— Как это произошло? — голос был хриплым, чужим.
— Пётр вёл машину и не справился с управлением, — тихо сказала Настя.
Барыня медленно подняла глаза.
— Он был один?
— Нет… Он был с Эммой.
В следующую секунду Нина Николаевна взорвалась.
— А, с этой распутной девкой! — лицо её исказилось от злобы. — Это она виновата! Я бы даже в служанки её не взяла! А он её в машину с собой посадил!
Голос её звенел, злоба захлёстывала.
— Виноват Пётр, — твёрдо сказала Настя. — Он не справился на повороте. Машина вылетела в кювет.
Нина Николаевна не слышала её.
— Вечно он выбирал себе не тех! Вся жизнь коту под хвост! А я ему шанс давала, деньги отправляла, а он…
— Нина Николаевна… Они были женаты.
Барыня дёрнулась, будто её пронзило электрическим разрядом.
— Что?
— Пётр и Эмма были женаты, — повторила Настя.
В комнате вновь повисла гнетущая тишина.
И вдруг Нина Николаевна издала протяжный, глухой звук, похожий на стон. Она не плакала — просто завыла, низко, глухо, и этот протяжный звук шел из самой глубины её души. Лицо исказилось, пальцы вцепились в подлокотник кресла, костяшки побелели.
Из коридора раздалось быстрое шарканье. Анна Андреевна метнулась к хозяйке, ловко достала из кармана пузырёк с каплями, придвинула стакан воды.
— Пейте, Нина Николаевна… Пейте, родная…
Она пыталась поднести стакан к губам барыни, но та не двигалась. Только уставилась в одну точку перед собой, тяжело дыша.
Настя смотрела на всё это широко раскрытыми глазами.
Ванечка, который до этого терпеливо сидел у неё на руках, заёрзал и вдруг громко заплакал.
Настя почувствовала, как маленькие пальчики цепляются за плечо.
Он хотел на улицу. Быстрее оставить эту гнетущую, пропитанную болью комнату.
- Тебе лучше уйти, - оглянулась на Настю Анна Андреевна.
- Нет, - закричала барыня. - Пусть останется. Пусть скажет, когда это произошло.
- Почти два месяца назад, - ответила Настя.
- И ты молчала? Ты рассказываешь мне это только сейчас?
- Вы бы хотели заняться траурными мероприятиями? – резко спросила Настя.
- Не твое дело, - завизжала барыня. - Это всё, что ты хотела мне сказать?
- Нет, не всё. Они ехали от отца Петра, от вашего брата. Его парализовало, он в больнице.
- Федор парализован?
- Да.
- Это все она, эта девка. Видимо, Федор тоже не мог пережить этой позорной женитьбы.
- Эмма помогла Петру почувствовать себя нужным, - вступилась за подругу Настя, руки ее дрожали.
- Не хочу о ней ничего слышать. И ты пошла отсюда, - прокричала Нина Николаевна.
Настя крепче прижала к себе Ваню, чувствуя, как он дрожит. Его маленькие пальчики впились ей в кожу, тельце прижалось, словно ища защиты.
Настя выскочила на улицу. Её било, словно в лихорадке.
«Пошла отсюда…» - слова Нины Николаевны всё ещё звенели в ушах, били по сердцу, раз за разом вызывая то злость, то боль. Ну зачем… зачем она вообще сюда пришла?
Настя глубоко вдохнула, стараясь подавить рвущийся наружу крик.
— Всё хорошо, малыш, всё хорошо… — шептала она Ване. Видимо, ребёнок чувствовал её состояние, и начинал всхлипывать.
Воздух казался густым, липким. Настя судорожно втянула его в себя, пытаясь выровнять дыхание, но вместо облегчения внутри поднялась горечь.
Как же она могла надеяться на что-то другое?
Старуха не изменилась. Она ничего не услышала, не захотела услышать.
«Это всё она, эта девка…,» - холод, презрение, колючие слова, будто ржавые иглы, впивались под кожу.
Настя стиснула зубы.
— Всё хорошо, мой хороший… Всё хорошо, — шептала она Ванечке,
крепче прижимая его к себе.
— Всё хорошо. Мы идём домой.
Она быстро, почти бегом, шла вперед, пытаясь оказаться на шумной улице, поймать такси и уехать от этого дома. Больше она сюда не вернётся.