Трамвай №7 грохотал, как старый холодильник, который решил устроить бунт. Было начало ноября, слякоть липла к подошвам, а я, как обычно, опаздывал на пары. Втиснулся в вагон, едва не оставив полупальто в дверях. Народу — как селёдок в банке. И тут... Вон она.
Сидела у окна, в синей шапке с помпоном, который болтался, будто пытался сбежать. В руках — книжка, но читала она вроде как невнимательно. То на обложку посмотрит, то в окно, то на свои ботинки. А я стоял в трёх шагах, вцепившись в поручень, и думал: «Ну и как теперь дышать?» Сердце колотилось, будто трамвайные колёса по рельсам.
Тут вагон дёрнулся — я, естественно, наступил бабушке с авоськой на ногу. Та аж взвизгнула: «Молодой человек, вы тут один едете или с танковым взводом?!» Извиняюсь, краснею, а сам краем глаза ловлю — девчонка в синей шапке улыбается. Не то чтобы открыто, а так, уголок губ дрогнул. И всё. Мне этого хватило, чтобы на следующей остановке, вместо того чтобы выйти, проехать свою.
День за днём — одно и то же. Сажусь на №7, ищу её глазами. Иногда она есть, иногда нет. Когда нет — трамвай вдруг становится скучнее маршрутки. А когда есть... Ну, знаете, как будто батарейки в карман положили — и всё тело гудит. Однажды она выронила проездной. Поднял, протягиваю, а язык будто к нёбу прилип. Она берёт, кивает: «Спасибо». Голос тихий, с хрипотцой, будто простужена. Я выдавливаю: «Не за что» — и чувствую, как уши горят, как угли.
А потом случилось то, что я потом сто раз в голове прокручивал. Дождь хлестал так, что трамвай плыл, будто лодка. Она сидела, прижав к груди мокрый зонт, а я — напротив, делая вид, что смотрю в окно. Вдруг она чихает. Я, автоматом: «Будьте здоровы». Она смеётся: «Спасибо. Вы же всегда тут?»
И понеслось. Оказалось, зовут Катя. Учится на филолога, обожает Бродского и ненавидит манную кашу. А ещё у неё кот — Бублик, который терпеть не может закрытые двери. Я рассказал про свою собаку, Шарика, который однажды съел мамин паспорт. Говорили о чём угодно: о том, почему осенью листья жёлтые, а не синие, о глупом расписании трамваев, о том, как в детстве боялись темноты.
Каждый день эти 20 минут в трамвае стали для меня как сериал, который ждёшь с нетерпением. Однажды она вдруг говорит: «Давай выйдем на следующей?» Мы шли под дождём, смеялись над тем, что я забыл зонт, а она поделилась своим — розовым, с рисунком лягушек. Потом было кафе, где мы пили какао с зефиром, и её рассказ о том, как она в школе подралась с мальчишкой из-за книги.
А потом... Потом она исчезла. Неделю не было. Две. Трамвай №7 стал как пустой аквариум. Я даже водителю как-то буркнул: «Не видел девчонку в синей шапке?» Тот пожал плечами: «Таких много...»
Через месяц встретил её у книжного. Там она стояла с парнем, который держал её за руку. Увидела меня — глаза округлились. Подошла, сказала: «Перевелась на заочное. Это... мой одногруппник». Парень кивнул, я — тоже. Потом они ушли, а я купил ту книгу, что она тогда читала в трамвае — «Мастер и Маргарита».
Сейчас, спустя годы, понимаю: та первая любовь была как трамвайная поездка. Трясёт, гремит, иногда укачивает, но выходишь на своей остановке — и хоть маршрут уже не тот, а память греет. Как тот самый розовый зонт с лягушками, который до сих пор где-то на антресолях лежит...