1836 год выдался в Петербурге на редкость промозглым. В один из таких дней, когда сырой ветер с Невы пробирал до костей, в особняке на Литейном собралось изысканное общество. Среди гостей выделялся невысокий офицер с Георгиевским крестом на груди. На его смуглом лице выделялись следы оспы, а мышиного цвета волосы были коротко острижены по военной моде.
Молодой офицер расположился в дальнем углу гостиной, методично раскуривая длинную трубку. Его манера держаться, чуть отстранённо, но с достоинством, невольно притягивала взгляды. Особенно усердствовала в наблюдениях хозяйская дочка, восемнадцатилетняя Лиза.
— Маменька, — шепнула она матери, — отчего штабс-ротмистр Александров так странно держит чашку? Вот прямо как...
Договорить ей не дал звук разбитого фарфора. Чашка выскользнула из рук штабс-ротмистра, оставив на его безупречном мундире пятно остывшего кофе.
— Ах, тысяча извинений! — голос офицера дрогнул.
В этот момент в гостиную вошел Александр Сергеевич Пушкин. Окинув взглядом собравшихся, он направился прямиком к смущенному офицеру:
— Надежда Андреевна, рад вас видеть. Как продвигается работа над рукописью?
В гостиной вдруг стало тихо. А штабс-ротмистр Александров, он же Надежда Дурова, впервые за десять лет военной службы не знал, как выйти с честью из этой маленькой баталии.
Материнская любовь наоборот
Осенью 1783 года по киевской дороге катила карета гусарского ротмистра Дурова. Внутри молодая мать укачивала плачущую дочь. Младенец надрывался уже несколько часов, и нервы женщины не выдержали. В припадке ярости она выхватила ребёнка из рук няньки и швырнула в окно.
Гусары из эскадрона Дурова, сопровождавшие карету, подняли плачущий свёрток. К всеобщему изумлению, девочка оказалась жива.
Андрей Дуров, поняв, что его красавица-жена не питает к дочери тёплых чувств, принял мудрое решение. Он отдал маленькую Надю на воспитание своему денщику, фланговому гусару Астахову. Так началось становление характера той, кому предстояло однажды обмануть всю Российскую империю.
Первой игрушкой Нади стала отцовская сабля, первой колыбельной звуки полковой трубы, а первым учителем верховой езды бравый гусар, который и сам не подозревал, что растит будущего кавалериста.
— Держи спину ровнее, стрекоза! — басил Астахов, сажая пятилетнюю воспитанницу на коня. — Гусар должен с лошадью одним целым быть.
— А девочки могут быть гусарами? — любопытствовала малышка.
— Вот ещё! — хохотал денщик. — Их дело кружева плести да в обмороки падать.
Маленькая Надя надувала губы и крепче сжимала поводья. Она-то уже тогда знала, что никаких кружев и обмороков в её жизни не будет.
Идиллия закончилась, когда Андрей Дуров вышел в отставку и получил место городничего в Сарапуле. Надя снова оказалась под опекой матери, которая решила во что бы то ни стало превратить "дикарку" в благовоспитанную барышню.
Начались бесконечные уроки рукоделия, танцев и хороших манер. Девочка, привыкшая к свободе и скачкам, теперь часами сидела над пяльцами, выслушивая упрёки матери:
— Что за безобразие! Даже деревенские девки лучше шьют. На кого ты похожа?
Надя действительно была ни на кого не похожа. Смуглая, как цыганка, с россыпью оспин на лице и совершенно мальчишескими повадками, она приводила в отчаяние не только мать, но и нанятых учительниц. А по ночам девочка пробиралась в конюшню к своему единственному другу жеребцу Алкиду.
Алкид, вопреки своей грозной славе, признавал только двух людей: старого конюха и юную хозяйку. Для остальных норовистый жеребец оставался исчадием ада на четырёх ногах. Отец подарил его Наде, втайне надеясь, что дочь испугается и оставит свои "гусарские замашки". Но вышло наоборот, Алкид стал для девочки отдушиной в мире бесконечных нравоучений и душных гостиных.
По ночам, когда дом погружался в сон, Надя выскальзывала в сад. В темноте её фигурка в старом отцовском камзоле напоминала мальчишку-конюха. Алкид встречал хозяйку тихим ржанием. Через минуту они уже мчались по спящим улицам Сарапула, распугивая собак и припозднившихся прохожих.
Однажды утром мать застала дочь спящей прямо в седле. Разразился скандал.
— Это всё твои фокусы! — кричала она мужу. — Вот к чему приводит потакание! Дочь городничего скачет по ночам как простая казачка!
— А по-моему, скачет она как заправский гусар, — пробормотал отец, но осёкся под гневным взглядом супруги.
Наказание последовало незамедлительно. Надю отправили к тётке в Малороссию, подальше от дурного влияния отцовского дома. Тётушка, дама богомольная и строгих правил, взялась за племянницу всерьёз. Теперь вместо ночных прогулок верхом Наде приходилось часами выстаивать на церковных службах.
Впрочем, и здесь судьба подкинула ей сюрприз. Молодой сосед, сын богатой помещицы Кирияковой, влюбился в необычную барышню. Каждое утро они встречались в церкви, где под монотонное пение псалмов шептались о своём.
— Я никогда не встречал девушки, которая так хорошо разбирается в лошадях, — говорил юноша.
— А я никогда не думала, что среди местных кавалеров найдётся хоть один, способный отличить коня от коровы, — смеялась Надя.
Возможно, эта история закончилась бы свадьбой, не вмешайся матушка молодого человека. Узнав, что сын собирается жениться на бесприданнице, она устроила такой скандал, что весь уезд судачил об этом месяц.
— Вот видишь, — вздыхала тётушка, — не всё в жизни решает умение сидеть в седле.
Надя не спорила. В свои шестнадцать она уже поняла: быть не такой, как все, значит всегда оставаться одной. Но изменить себя она не могла, да и не хотела.
Замужество без любви
Возвращение в родительский дом после малороссийского фиаско обернулось для Нади новым испытанием. Мать, окончательно отчаявшаяся сделать из дочери благородную девицу, решила действовать радикально. В восемнадцать лет Надежду выдали замуж за судебного заседателя Василия Чернова, человека настолько скучного, что даже местные сплетницы не могли найти о нём ничего интересного для пересудов.
Свадьба больше напоминала похороны. Невеста, затянутая в белое платье, смотрела на происходящее с таким выражением лица, словно её вели на эшафот. Жених, бледный и потеющий в новом фраке, то и дело промокал лоб батистовым платком. Даже священник, произносивший венчальные молитвы, запинался чаще обычного.
Семейная жизнь в Ирбите, куда молодых отправили сразу после свадьбы, напоминала бесконечный дождливый день. Чернов проводил время в суде, перебирая бумаги и старательно выводя буквы в казённых документах. Надежда маялась от безделья в крошечном домике, где даже конюшни не было, лошадей супруг считал бесполезной тратой денег.
Рождение сына Ивана ничего не изменило. Надежда смотрела на младенца с тем же отстранённым равнодушием, с каким когда-то её собственная мать глядела на неё. История повторялась, замыкая порочный круг.
Спасение пришло неожиданно. В город прибыл казачий полк, и Надежда, глядя из окна на бравых всадников, почувствовала, как в груди просыпается давно забытое чувство свободы. Особенно ей приглянулся молодой есаул, лихо гарцевавший на белом коне.
— Василий Степанович, — обратилась она к мужу за ужином, — не пригласить ли нам офицеров на чай?
Чернов поперхнулся.
— Помилуй, душа моя! Какие офицеры? У нас же всего три чашки.
В тот вечер Надежда впервые за долгое время улыбнулась. План созрел мгновенно. Через неделю, обрезав косы и переодевшись в заранее припасённое казачье платье, она оседлала единственную приличную лошадь в городе, старую почтовую клячу, купленную за последние деньги.
На прощание она оставила мужу записку: "Не ищи меня. Я еду искать свою судьбу. Прости, если можешь". Впрочем, зная педантичный характер супруга, она не сомневалась: искать он не станет, слишком хлопотно.
Первые дни свободы
Догнать казачий полк оказалось легче, чем втереться к нему в доверие. Надежда назвалась Александром Соколовым, дворянским сыном, сбежавшим из дому ради военной славы. История звучала правдоподобно, мало ли дворянских недорослей мечтало о подвигах?
Первое испытание поджидало её в походной бане. От него Надежда ловко увильнула, сославшись на застарелые раны. Второе – в казачьей курной избе, где приходилось спать вповалку. Тут выручила привычка забиваться в самый тёмный угол. Но главная проблема крылась в другом – у "юного Александра" не росла борода, обязательный атрибут любого уважающего себя казака.
Поначалу это списывали на молодость. Но когда прошёл месяц, а потом другой, а щёки новобранца оставались гладкими как у девицы, в полку начали поговаривать. Особенно усердствовала в наблюдениях жена хорунжего, бойкая казачка с острым глазом.
Однажды она подсела к Надежде во время привала:
— А что это вы, барышня...
Договорить она не успела. "Александр" вскочил как ошпаренный и умчался проверять коней. С того дня стало ясно, в казачьем полку оставаться опасно.
К счастью, неподалёку квартировал Коннопольский уланский полк. Там бород не требовалось, зато требовались грамотные дворяне для штабной службы. Надежда, успевшая за месяц постичь все тонкости военного быта, решила рискнуть.
Ротмистр Коннопольского полка встретил странного просителя с подозрением:
— Отчего же вы, сударь, в казачьем мундире?
— От бедности, ваше благородие, — не моргнув глазом соврала Надежда. — Отец не одобрял моего стремления к военной службе, пришлось бежать в чём было.
— А документы?
— Сгорели при пожаре.
— Хм... А верхом хорошо ходите?
Вместо ответа "Александр" вскочил на первую попавшуюся лошадь и продемонстрировал всё, чему научился за годы ночных скачек на Алкиде. Ротмистр крякнул от удивления:
— Ну что ж, добро пожаловать в уланы, господин... как вас там?
— Соколов, Александр Васильевич.
Так начался новый этап в жизни Надежды Дуровой. Впереди её ждали Наполеоновские войны, встреча с императором и слава первой женщины-офицера в русской армии. Но пока она была просто уланом Соколовым, которому предстояло освоить науку побеждать.
Наука побеждать
Первое время в уланском полку Надежде приходилось нелегко. Сабля оказалась куда тяжелее отцовской, которой она играла в детстве. Пика норовила выскользнуть из рук в самый неподходящий момент. А мундир с эполетами натирал плечи до мозолей.
Но труднее всего давалась строевая подготовка. Вахмистр, муштруя новобранцев, выкрикивал команды с таким остервенением, что его борода тряслась как осиновый лист:
— Соколов! Носок тяни! Что ты переваливаешься как беременная утка?
И Надежда тянула носок, мысленно посмеиваясь над меткостью сравнения. Её выручала природная ловкость и умение схватывать всё на лету. Через месяц тот же вахмистр уже ставил "барчука Соколова" в пример другим новобранцам.
Первое боевое крещение случилось неожиданно. Их эскадрон отправили в разведку, и они наткнулись на французский разъезд. Завязалась короткая, но жаркая схватка. Надежда действовала словно во сне, годы фехтовальных упражнений с отцовской саблей не прошли даром.
После боя командир эскадрона похвалил молодого улана:
— А вы, Соколов, оказывается, не только на плацу хороши. Глядишь, до Георгиевского креста дослужитесь.
И действительно.. Через полгода под Гутштадтом Надежда совершила свой первый подвиг. Во время атаки она заметила раненого русского офицера, которого окружили французские драгуны. Не раздумывая, она бросилась на выручку.
За этот подвиг её наградили Георгиевским крестом и произвели в унтер-офицеры. А заодно пришлось отдать своего верного коня для перевозки спасённого офицера. Впрочем, Алкид второй (так она назвала нового строевого коня) оказался не хуже прежнего.
Тайное становится явным
Письмо к отцу оказалось роковой ошибкой. Надежда написала его в минуту душевной слабости, после особенно тяжёлого боя. Старый гусар, получив весточку от пропавшей дочери, развернул бурную деятельность. Задействовал старые связи, поднял на ноги былых сослуживцев, и вскоре весть о женщине-улане достигла самого императора.
А пока суть да дело, унтер-офицер Соколов продолжал нести службу. Война с Наполеоном шла своим чередом, и времени на душевные терзания не оставалось. Разведка, стычки с противником, долгие переходы, словом, обычные будни кавалериста.
Однажды после особенно тяжёлого перехода полковой врач, заметив, как прихрамывает молодой унтер-офицер, вызвал его к себе:
— Что-то вы, Соколов, бледны. А румянец этот девический... Может, больны?
— Никак нет, господин штаб-лекарь! Здоров как бык.
— Бык, говорите? — хмыкнул врач. — А отчего же тогда на медосмотры не являетесь?
— Застенчивость природная, — нашлась Надежда.
— Знавал я застенчивых гусар, — усмехнулся эскулап в седые усы, — но чтоб уланы... Ладно, идите. Только вина побольше пейте, да в карты играйте, глядишь, и девичий румянец пройдёт.
После этого разговора Надежда стала ещё осторожнее. А вот судьба готовила ей новый сюрприз. В Тильзите, куда полк прибыл на подписание мира с Наполеоном, её неожиданно вызвали к главнокомандующему.
Седой генерал долго разглядывал стоящего перед ним унтер-офицера, потом произнёс:
— Вас желает видеть государь император.
— За что такая честь? — растерялась Надежда.
— За храбрость, — усмехнулся генерал. — И ещё кое за что.
Аудиенция у императора решила её судьбу. Александр I, очарованный необычной подданной, не только не отправил её домой, но и повелел продолжать службу. Более того произвёл в офицеры и перевёл в гусарский полк под новым именем: Александр Андреевич Александров.
— Отныне вы под моим личным покровительством, — сказал государь. — Надеюсь, не посрамите мундира.
Александр Андреевич Александров (Надежда Дурова) мундир не посрамил (а).
Об этом вот здесь: