Родной берег 182
Настя лежала в темноте, глядя в потолок. Сон не шёл. В голове крутились слова Киры, её злость, её страх, её отчаяние. Всё это было понятно, но… от этого не становилось легче. Они поссорились. По-настоящему. И Настя не знала, смогут ли они когда-нибудь вернуться к прежним доверительным разговорам, дружеским прогулкам, смеху по пустякам. Но, несмотря на это, в груди теплилось невероятное облегчение.
Завтра ей не нужно идти к барыне. Не нужно сидеть за столом, ловя на себе испытующий взгляд Нины Николаевны. Не нужно участвовать в этом странном спектакле, где Пётр — внимательный кавалер, а она — якобы его избранница. Всё. Конец. Теперь у неё есть другое место. Настя перевернулась на бок, подтянула колени к груди, закрыла глаза. Что ж, пусть всё идёт своим чередом.
На следующий день времени на размышления не было вовсе. Работа в салоне требовала внимания, скорости, собранности. Настя металась между кабинетами, стерилизовала инструменты, следила за порядком, отвечала на просьбы мастеров.
— Стейси, принеси, пожалуйста, перчатки.
— Стейси, у нас закончились полотенца.
— Дорогая, будь добра, подай мне краску номер шесть.
Она бегала туда-сюда, но ей это даже нравилось. Здесь не нужно было притворяться. Всё было просто: есть работа — сделай её. Нет работы? Отдохни. Мастера уже привыкли к ней.
— Смотри, какая ты шустрая, — улыбнулась рыжеволосая стилист Лаура, когда Настя в третий раз за утро пробежала мимо.
— Давно нам такая нужна, — вставила кто-то из маникюрш. Настя только улыбнулась. Атмосфера здесь была… совершенно другой. Лёгкость. Свобода. Здесь не нужно было быть чьей-то подопечной, не нужно было угождать важным особам.
В салоне витал аромат парфюма и дорогих шампуней, звучала негромкая музыка, мастера шутили между собой, обсуждали новинки косметики, делились сплетнями.
— Ты видела новую коллекцию помад?
— Этот клиент — просто золото! Такие шикарные волосы…
— А ты слышала, что у Лауры новый поклонник?
Настя улыбалась. Потому что груз с души спал. Да и новое имя, которым ее здесь называли - Стейси - ей тоже нравилось.
Навалилась физическая нагрузка. Настя устала. По-настоящему. Воскресенье не было выходным, и она ощутила всю тяжесть. Клиенты шли потоком, мастера работали как заведённые, а она металась между ними, подавая то расчёски, то краску, то полотенца. К вечеру ноги гудели, руки дрожали от усталости, но внутри было спокойно. Работа изматывала, но, в отличие от прежней жизни в доме Нины Николаевны, здесь всё было честно.
Когда в середине недели выдался выходной, Настя без раздумий поехала к Меланье.
— Доченька! — только и сказала та, прижимая её к себе.
Настя вдохнула знакомый запах —еле уловимого от ладана и свежего хлеба. Здесь всегда пахло домом.
— Как же ты похудела! Опять, небось, нормально не ешь?
— Ем, Меланья, ем, — улыбнулась Настя.
— То-то и видно! —вздохнула женщина, подталкивая её к столу. Настя не спорила. Она села на жёсткий деревянный стул, потянулась за кружкой чая.
— Тебя тут сюрприз ждёт, — Меланья держала в руках конверт. Письмо. Настя сразу узнала почерк. Мама. Сердце забилось чаще.
Она взяла конверт дрожащими пальцами, вскрыла, развернула плотный бумажный лист. Чернила чуть размазались, но буквы были аккуратные, ровные. "Доченька моя, Настенька, здравствуй!» - мама всегда начинала так свои послания. Настя глубоко вдохнула. "Саша и Лиза учатся на пятерки. У Вити скоро каникулы. Всё у нас хорошо. Жить стало легче. Хлеба вдоволь, в магазинах появились продукты. Город ещё в развалинах, но такой же шумный и многолюдный."
Настя прикусила губу, закрыла глаза. Она чувствовала каждую строчку. Словно видела перед собой родной Ленинград — с разрушенными зданиями, но живой. Словно слышала голоса матери, брата, сестёр. Она сглотнула комок в горле.
Она не имела права плакать. Меланья молча поднялась и вышла из комнаты, оставляя её наедине с воспоминаниями.
В такие моменты боль накатывала волнами. Настя закрывала глаза и чувствовала, как что-то внутри сжимается. Она бы всё отдала, лишь бы на мгновение оказаться там, дома. Увидеть, как на кухне мама возится у плиты, а за окном дворовые мальчишки гоняют мяч. Услышать живые голоса с родной знакомой речью. Ей до дрожи захотелось услышать, как Саша жалуется на Лизу, как Витя делится планами, как мама напевает себе под нос старую песню, пока режет хлеб. И чтобы радио, конечно же, было русским. Всё по-русски.
Прошло уже много времени, а боль никуда не уходила. Она немного притупилась, спряталась глубоко в душе, но стоило чему – то напомнить о Родине, как она тут же колола тысячами иголок.
Иногда Насте снились сны. Она видела родную сторонку и просыпаясь, чувствовала теплоту и нежность. Настя берегла эти ощущения. Берегла, как маленькое пламя свечи, стараясь не дать ему погаснуть.
Она ждала писем. Они приходили редко. Она знала их наизусть, но всё равно доставала, перечитывала, гладила шершавую бумагу пальцами. Письма пахли домом. Пахли мамиными руками, привычным теплом, тем, что не забудешь никогда. Но часто отвечать было нельзя. Настя понимала. И всё же сердце сжималось от желания писать чаще, рассказывать больше.
Настя сидела, задумавшись. Меланья знала это состояние. Она молча поставила перед Настей чашку с горячим чаем. В воздухе поплыл аромат мёда и липового цвета.
— Мама пишет, что у них всё хорошо, — первой заговорила Настя, слегка улыбнувшись.
— Ну и слава Богу, — вздохнула Меланья, села напротив, подперев голову рукой.
— Не переживай. Все мы под одним небом, под одними звездами. Настя помолчала. Она доверяла Меланье, хотелось все ей рассказать, но не знала, с чего начать.
— У них хорошо... но они далеко, — наконец выдохнула она. — И мне туда нельзя. А здесь я словно... зависла в воздухе.
— Домой хочешь?
— Всё бы отдала. До дрожи хочу, — Настя обхватила чашку ладонями. — Но я понимаю, что это невозможно. Там я — беглянка, а здесь... Здесь нужно как-то жить.
Меланья кивнула. Понимала без слов.
— А барыня твоя как? — перевела она разговор.
— Я от неё ушла, говорят, ей плохо. Она чуть не слегла. Она много для меня сделала, а я отплатила ей злом. – Настя рассказала всю историю удивленной Меланье.
— Не сгущай краски. Твоя барыня — крепкая женщина. С чего бы ей слечь из-за тебя? – рассуждала вслух Меланья.
— Ты не понимаешь. Она видела во мне будущую невестку. Думала, что я выйду за её Петра и буду с ней до конца дней.
— Петр, возможно, и неплохая партия. Но это когда любишь. А ты, похоже, любишь другого, — Меланья тепло посмотрела на девушку, щеки которой залил румянец.
— Всё равно получается, что я виновата. Она столько вложила в меня, обучила... А я ушла.
— Так ты ей не дочь, а работница, — отрезала женщина. — Не думай, что она помогала тебе от чистого сердца. Барыня твоя хитрая, всё делала с умыслом. Ей трудно признать, что план ее провалился, вот и страдает.
Настя покрутила ложечку в чашке, наблюдая, как чай остывает.
— Она ведь и правда хорошо ко мне относилась. — Я не хочу, чтобы она страдала.
— Какая же ты у меня добрая, — покачала головой Меланья. — Только вот что я тебе скажу, Настенька. Люди, которые привыкли жить, используя других, страдают не от того, что теряют кого-то, а от того, что теряют контроль. Твоя барыня думала, что всё просчитала, а ты взяла и сделала шаг в сторону. Вот и вся её боль.
Настя посмотрела Меланье в глаза.
— Ты правда так думаешь?
— Не думаю, а знаю. Вот скажи, как она пыталась тебя удержать? Просила? Уговаривала? Или, небось, осуждала, мол, неблагодарная?
Настя вспомнила ту сцену и грустно кивнула.
— Осуждала. Была в ярости.
— Вот видишь. Не такая уж твоя барыня и бескорыстная. О себе только думает. Не мучай себя, девонька, — мягко добавила она. — Ты молодая, тебе жить, а не сидеть в клетке.
Настя вздохнула, словно сбрасывая груз с плеч.
— Спасибо тебе, Меланья.
— За что?
— За то, что говоришь, как есть. Глаза мне открыла, успокоила.
— Всё у тебя будет хорошо. Твоя жизнь только начинается, - Меланья обняла девушку за плечи.
Настя прильнула к ней, впервые за долгое время почувствовала тепло и спокойствие.