Летом после моего первого класса наша семья переехала в новую квартиру. Во второй класс мне предстояло пойти в новую школу в новом районе. На линейку 1 сентября я не попала, потому что мы поздно вернулись из отпуска. 2 сентября мама отвела меня в новую школу и перед тем, как оставить меня там, спросила: «Обратно дорогу сама найдешь?». «Конечно», – ответила я, и мы расстались.
Конечно?! После уроков я стояла на крыльце школы и обалдело смотрела перед собой. Кто-то сменил картинку. Кто-то воткнул в один серый и тусклый город кусок другого, тоже тусклого и серого, но – совсем незнакомого. Прямо? Направо? Налево? За школу? Куда? Непонятно.
– Почему ты не идешь домой? – спросил меня какой-то мальчик. Я догадалась, что это, видимо, один из моих новых одноклассников. Находясь в таком одновременно уязвимом (я потерялась!) и уязвленном (это надо было так сглупить) состоянии, сказала бы я кому-нибудь из прежних или даже новых одноклассников о своей проблеме? Да ни за что. Но этот мальчик смотрел так серьезно, внимательно и грустно, что я ответила:
– А я не знаю, куда идти.
– Как это? – пацан удивился.
Я молчала. Он понял, что нужно опустить подробности.
– А какой у тебя номер дома? – спросил.
– 50/02.
В нашем городе, в котором я не любила примерно все, даже названий у улиц не было. Этот факт я тоже не любила. Вот, например, моя бабушка жила в поселке Сява на чудесной улице Алешкова, дом 5. Улица Алешкова и сама по себе была очень уютная – увешанная по окнам белыми занавесочками, усаженная по обеим сторонам роняющими желтый, тонко пахнущий цвет липами, утыканная по заборам бело-серыми пушистыми котами, устеленная под лавочками у калиток добрыми пыльными дворнягами, еще и называлась Алешкова. Казалось, что большой и добрый Алешка ходил когда-то по этой улице и гладил широкой ладонью детей по голове. А его жена Наташка бегала с тазом за последний дом на речку полоскать тщательно отстиранную голубую простыню неба, и изумрудные платки покосов, и зыбкое, кружевное по краю, нежно-бежевое исподнее реки. А в нашем городе дом обозначался сначала номером комплекса – 50, а потом номером дома – 02. Скучно и страшно, как ИНН, штрих-код и число зверя.
Назвав дом, я безнадежно смотрела на своего собеседника: ну вот чем он мне поможет? Но мальчик сказал: «Пойдем, я покажу». Оказалось, что идти нужно направо, через огромный пустырь, заросший птичьей гречишкой, что мальчика зовут Илья и что живет он в том же доме.
Илья перевел меня через поле, и так родилась наша с ним многолетняя школьная дружба. Странная, как многое у детей.
Дети очень странные существа, часто необъяснимые. Мама тогда спросила: «Ты нормально нашла дорогу?», я опять ответила: «Конечно!». Зачем? Непонятно. И было непонятно, почему мы с Ильей в классе вообще не общались и делали вид, что едва друг друга знаем, но, выйдя из школы, снова сходились на широкой тропе, начинавшейся на пригорке перед пустырем, и как ни в чем ни бывало продолжали разговор, прерванный вчера. Мы дружили в поле и говорили всегда о личном. Так бы никогда и ни за что не вышло, если бы я не сказала однажды на школьном крыльце: «А я не знаю, куда идти».
Во взглядах на внешний мир мы с Ильей чаще всего сходились, но наши собственные миры были разными и в этой разности до крайности удивительными. Я любила шумные игры, казаки-разбойники и все такое, мои дворовые друзья были лихими и задиристыми и чуть что громко смеялись: «Гы-гы-гы»… Илья был тихим ботаником. В прямом смысле слова – он выращивал цветы. Любил растения и много про них говорил. Пару раз я была у него дома и оба раза стояла посреди большой комнаты с компотом, позабыв его пить: со всех сторон, со всех стен на меня смотрела темная зелень диковинных тропических растений, она дышала влагой и распространяла тревожные нездешние ароматы. Илья мало с кем дружил, у него было два друга, оба воспитанные, добропорядочные мальчики.
С родителями у нас было так же – сильно по-разному. Я отжигала – родители меня наказывали. Илья вел себя спокойно и тихо – и его мама беседовала с ним о том, как вести себя еще лучше.
Мы с Ильей отражались друге в друге. И это было интересно – наблюдать такое отражение. Зеркало Ильи не говорило мне, как родители: «Будь, пожалуйста, немного лучше». Нет. Оно показывало. Показывало, что движения мои слишком резкие, слова – грубоватые, а «гы-гы-гы» – слишком громкое. Илья тоже, наверное, что-то видел в моем отражении. И оно не говорило ему: «Не стоит быть таким уж хорошим, можно быть чуточку хуже», оно показывало. Оно показывало, Илья удивлялся, а я посмеивалась аккуратно-тоненьким смехом: «Ха-ха-ха».
Часто мы брели зимними вечерами после нашей второй смены по огромному пустырю, темному со всех сторон, и смотрели, как светится в середине поля каток. Он, с крутыми бортами, засыпанными со всех сторон сугробами, с высоченными мачтами фонарей и их ослепительным белым светом, напоминал космодром, стоящий, как замерзший мираж, в заледеневшей степи.
Однажды таким вечером в шестом классе я принялась рассказывать Илье, как высокая и толстая девочка, восьмиклассница из нашей школы, по фамилии Хайруллина, пришла вчера вечером на этот каток, грубо растолкала детей у калитки, обругала всех жуткими словами и вышла на лед. А кататься не умеет. Вообще. Ноги разъезжаются, и она все время падает. Ну и мы с друзьями моими… стали проезжать быстро перед Хайруллиной, сразу как она встанет на свои нетвердые ноги. И она снова падала. И каждый раз, суча руками и ногами по изрезанному коньками катку, она очень сердито и очень громко кричала нам откуда-то ото льда: «Ну всёёё! Теперь вам – пыыыпэээц!!!».
В тот момент мне пришлось заниматься словотворчеством, я придумала этот «пыыыпэээц!». По аналогии. На самом деле Хайруллина кричала: «Ну всёёё! Теперь вам – пыыыздыыыс!» – и так было, конечно, гораздо смешнее. Но «пыыздыыыс!» – это кому угодно, только не Илье. Ему нельзя так рассказывать. Грубый мир не должен касаться его. Я ощущала, что Илья был хрупким. Ломким. У него были тонкие стебли и нежные листья. Ну и «пыздыс!», конечно, очень некрасиво отражается.
Илью, правда, не порадовал и «пыыыпэээц!». Он внимательно смотрел на меня своим маленьким и худым лицом с темной, слегка желтоватой кожей, смотрел грустными глазами с острыми, умными каплями карих зрачков в середине. Смотрел и смотрел.
– Чего?! – не выдержала я. – Мы ее не роняли! Вообще! Она сама падала. Она от ветра падает… такая корова!
Тему с Хайруллиной пришлось срочно свернуть.
Продолжение читайте здесь