На нашем канале мы уже писали про серию романов Фрэнка Герберта вот здесь.
Однако мы предпримем еще одну попытку поговорить о ней, на этот раз — с филологических позиций. Да и зону анализа сократим до двух первых романов — «Дюны» и «Мессии Дюны». На этот раз наша цель — посмотреть, как выстраивает свои тексты автор с опорой на метафорику родительства и на каких основах выстраивается его художественная реальность.
ДРУГОЕ ПРОЧТЕНИЕ
Несмотря на то, что основной жанр серии — космическая опера, она вполне успешно и продуктивно может быть прочитана как семейный роман. Повествование фиксирует хронику жизни нескольких поколений Атрейдесов, и это, конечно, значимый аргумент в пользу его принадлежности к жанру семейных саг. Однако не единственный.
Родительство и его обратная сторона, сыновние и дочерние переживания — одна из ключевых ипостасей значимых персонажей романа.
«ОТЦЫ И ДЕТИ» ДЮНЫ
Главный герой, Пауль, проходит путь становления от юноши, почти ребенка, до мужа, завоевателя вселенной. На этом пути он сначала догоняет и перегоняет своего отца, возродив дом Атрейдесов и свершив кровную месть над Харконненами. Кроме того, он сам становится отцом — беспокойство о преемнике императора и о продолжении рода занимает значимую часть второго романа серии. На этом классическая семейная сага могла бы завершить эту линию, однако Херберт мыслит категориями не личности, но человечества. Пауль становится правителем, почти «отцом народов» — и не только одной планеты Арракис (хотя она и является ключевой во вселенной «Дюны»), а огромного количества планет, почти всей обитаемой вселенной. Он же — Мессия, пророк, и потому власть его безгранична. Реализация родительского архетипа доведена здесь до своей предельной точки: Пауль знает все, никому невозможно скрыться от его взора.
Но любой ребенок, даже если этот ребенок — всё рассеянное в космосе человечество, однажды взрослеет и выходит из-под родительского контроля. У причин падения империи Муад'Диба есть историко-политические, религиозные и философские причины, но есть и исключительно семейственная закономерность: пророческий дар императора лишает народ права даже на приемлемый при абсолютной власти монарха процент свободы, на личное как категорию, на трансформацию и на развитие вне этого абсолютного «родительского контроля». Именно поэтому зарождается план свергнуть императора.
Ну а успех этого плана уже обоснован тем, что и сам Пауль оказался в той же самой ловушке. Любопытно, что в романе множество раз подчеркивается: главный герой не может понять, в каком времени он находится, произошло уже виденное им в пророческих трансах или только готовится произойти. Абсолютная власть предвидения захватила и его самого: он не может изменить то, что видит, именно потому, что видит слишком много. В какой-то момент сила пророка как будто отделяется от главного героя: это хорошо видно во второй части «Мессии Дюны», когда лишенный зрения Пауль все же видит как зрячий, используя пророческое зрение. Этот внутренний взор — не взор человека и не взор личности; он — воплощенная власть, власть поколений будущих над настоящими в том числе (сравним память Алии о прошлых поколениях Преподобных Матерей — тот же механизм, показанный зеркально). Император побеждает в Пауле человека: в самом начале, с первого видения, герой старается избежать джихада — и осуществляет его до конца.
ОТЕЦ ВСЕЛЕННОЙ
Более того, если рассмотреть джихад как высшее проявление силы, как своего рода «чистку» — устранение отжившего и утверждение нового, молодого, яростного, сильного — то мы увидим, что и эта космическая война тоже есть акт инициации, обретения статуса взрослого и одновременно — статуса родителя, отца вселенной. Пауль не желает взять вселенную силой, но он знает, что иного пути нет: или он мстит Харконненам и забирает трон, либо гибнет. И если он выбирает первое, кровь миллиардов людей проливается автоматически. Отказ от пути силы и агрессии, мужского пути (да простят нам наш вынужденный культурологический сексизм наши читатели) подчеркивается и изначальным статусом Пауля; он — Квисатц Хадерах, первый мужчина, увидевший сквозь поколения судьбы людей и мира. О соединении мужского и женского начал в «Дюне» наш коллега уже подробно рассказывал в предыдущем материале о серии, так что останавливаться подробно здесь мы не будем. Скажем только, что Пауль, впервые зашедший на территорию прорицательниц Бене Гессерит, исключительно женскую территорию, и Алия, Дева Меча, амазонка (по крайней мере, так называет автор ее свиту), дева-воительница, отлично показывают читателю, что всё в «Дюне» идет путем достижения совершенства и целостности. И, достигнув этой точки, умирает.
Итак, история человечества во вселенной «Дюны» есть история семьи со своей сменой поколений, с детством, юностью, зрелостью и старостью, с родительскими актами управления и подчинения и детскими — взросления и бунта. Эта линия проявляется на уровне судеб отдельных персонажей, отдельных правящих сил вселенной (Бене Гессерит буквально напрямую видят весь мир как цепь родителей и детей — это подразумевает их генетическая программа), а также на уровне всей художественной структуры романа. Личность в нем важна, но вторична, она не сохранится в жерновах истории, особенно истории будущего, увиденной в меланжевом трансе. Тогда как понять, личность ли перед тобой, если ты находишься во вселенной «Дюны»? Поговорим об этом далее.
🖇️ Материал подготовлен лектором Vita Nuova, Еленой Хомухиной